Глазами мадемуазели Греты – особы впечатлительной и слегка истеричной – мир виделся исключительно как подмостки. Жизнь не была для нее просто чередой будней; это был непрекращающийся спектакль, где любая мелочь раздувалась до драмы или комедии, достойной оваций. У Греты был редкий дар: превращать повседневность в яркое, гротескное представление.
Стоило ей услышать шорох за окном, как она, словно по команде, хваталась за сердце и с придыханием восклицала: «О боже, что это?!», будто в это мгновение вся вселенная сжалась до размеров одной подозрительной тени. В такие минуты она неизменно призывала на помощь кошку Кики – вдвоем ужас казался не таким одиноким, а тревога обретала черты светского приключения.
Как страстная театралка, Грета не пропускала ни одной премьеры, особенно если давали истории о любви – они заставляли ее сердце биться в унисон с оркестром. Театр был для нее не досугом, а порталом в мир страстей.
Женщина бывала в этом здании сотни раз, но сегодня оно, не менявшееся два столетия, предстало будто в новом обличье – самоуверенного гранд-сеньора, не скрывающего своих намерений. Припорошенное снегом здание замерло, выставив вперед вызывающе пышную колоннаду – белоснежный ряд тугих коринфских бедер, на которых едва удерживался тяжелый фронтон, точно наспех наброшенная после бурной ночи простыня.
Грета нервно поправила перчатку: архитектурный бесстыдник разглядывал ее сотнями глубоко посаженных окон, суливших нечто куда более интимное, чем затертая классическая пьеса. Вход – огромный полукруглый зев портала – так бесцеремонно манил в свое бархатное алое нутро, что у Греты перехватило дыхание. Казалось, сделай она шаг, и здание поглотит ее, предварительно расстегнув все пуговицы на ее благопристойности.
Купол же нагло поблескивал в сумерках, напоминая не то шлем героя, не то нечто совершенно неприличное – из тех вещей, о которых порядочные дамы размышляют лишь при потушенных свечах, крепко сжимая флакон с нюхательной солью.
Заняв место в первом ряду, Грета замерла в ожидании. В этот зимний вечер она и сама выглядела так, словно только что сошла с подмостков самого роскошного театра в мире.
Во-первых, на ней был корсет, который она неизменно затягивала перед выходом в свет – исключительно «ради драматургии момента». Платье же являло собой подлинный триумф театрального вкуса. Тяжелый пурпурный атлас переливался в лучах люстр, играя всполохами фиолетового и багряного, точно живое пламя.
Широкие рукава, расшитые золотом в духе великих примадонн прошлого, казалось, дышали историей. При каждом движении они едва слышно шептали: «Мы созданы для главной роли! Мы затмим любую приму!»
Алый бархатный пояс хищно обвивал талию, а вниз покорно стекали волны прозрачного шифона. Они напоминали театральные занавесы, замершие в ожидании мига, когда им позволят приоткрыть зрителю мир, полный тайн и искушений.
Ножки мадемуазели Греты венчали изящные туфли в тон платью. Стразы на них вспыхивали при каждом шаге, точно крошечные рампы, освещающие путь к подмосткам. В прическу была игриво вплетена яркая лента, а в руках Грета сжимала верный бинокль. «Смотри внимательнее, я не упущу ни одной детали!» – подмигивала ей оптика.
На коленях же пристроился миниатюрный клатч в форме театральной маски, чей пустой прищуренный взгляд красноречиво намекал: «Я знаю все интриги этого вечера».
– Театр – он как мущина, – авторитетно заявила Грета случайному соседу, обдав того ароматом духов и экзальтации. – Требует тебя всю, без остатка!
Занавес медленно пополз вверх. На сцене появились актеры в вызывающе откровенных нарядах; их тела сплетались в страстных и пылких мизансценах, оживляя самые сокровенные фантазии зала. Мадемуазель Грета в первом ряду заметно заерзала. Подавшись вперед и нервно ткнув соседа локтем, она прошептала с лихорадочным блеском в глазах:
– А ведь я... я в детстве мечтала стать танцовщицей!
В этот миг ее взгляд затуманился воспоминаниями, будто она наяву увидела ту маленькую Грету, для которой сцена была не просто мечтой, а неизбежностью.
Внезапно актер, исполнявший роль страстного любовника, подлетел к самому краю сцены. Замерев в шаге от рампы и вперив пылающий взор в Грету, он громогласно провозгласил:
– Ты – моя страсть! Ты – моя муза!
Это прозвучало настолько неистово, что щеки Греты мгновенно вспыхнули пунцовым пламенем. Не в силах сдержать ликования, она вскрикнула на весь зал:
– О господи! Это он мне! Он говорит это мне!
В порыве экзальтации она мертвой хваткой вцепилась в локоть соседа. Бедняга вздрогнул и попытался высвободиться, но Грета, не замечая его сопротивления, продолжала вещать:
– Какой накал! Какая экспрессия! Мое сердце просто разрывается в клочья!
По рядам поползли смешки, но мадемуазель была слишком глубоко погружена в собственный мир, где театральный грим становился истиной, а картонные декорации – самой жизнью. Когда же на сцене дело дошло до поцелуя, напряжение для Греты стало невыносимым.
– Постойте! Это же только первое свидание! – в ужасе воскликнула она. – Не делайте этого, это слишком бесстыдно!
Тут же, охваченная непоследовательностью и внезапным порывом аналитика чувств, она повернулась к несчастному соседу и горячо зашептала ему прямо в ухо:
– Умоляю, сударь, поцелуйте меня немедленно! Мне жизненно необходимо понять, что такое истинный поцелуй!
Сосед, окончательно утратив дар речи, лишь вжал голову в плечи и замотал ею в решительном отказе. Публика вокруг уже не скрывала хохота, принимая происходящее за блестящий актерский перформанс в первом ряду.
Но в воображении Греты поцелуй все-таки состоялся – и какой! В ее мечтах зал растворился, уступив место уютному кафе, где мягкий свет ламп окутывал все золотистой дымкой интимности. Там она сидела за своим излюбленным столиком, а рядом – Тот Самый Мужчина, чьи чувства к ней были так же глубоки, как и ее декольте. В руках она сжимала чашку любимого кофе, чья пенка была нежнее облака, а аромат согревал саму душу.
В мгновение, когда их взгляды встретились, время решило остановиться, чтобы не мешать триумфу момента. Он медленно наклонился к ней. Воздух между ними наэлектризовался, пропитавшись обещаниями, которые приличные мадемуазели обычно слышат только в третьем акте...
Их губы встретились. Поцелуй, начавшийся как едва уловимое, робкое касание, мгновенно перерос в неистовую бурю. Грета чувствовала, как дыхание партнера смешивается с ее собственным, сплетаясь в узел, который был прочнее любых клятв.
Каждое прикосновение искрой прошивало кожу, раздувая пламя, которое они так долго и тщетно пытались усмирить. В этот миг им открылась истина: подлинная страсть рождается именно здесь, в этом касании, обещающем новые, неизведанные горизонты любви.
Когда спектакль завершился, Грета медленно поднялась, ощущая в груди блаженное тепло. С приклеенной к губам полуулыбкой она провозгласила на весь зал:
– Я пришла сюда за эмоциями – и я получила их сполна!
Публика, очарованная ее вопиющей искренностью, зааплодировала уже не актерам, а ей. Сосед же наконец выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал кораблекрушения; этот вечер определенно стал самым странным приключением в его жизни.
Но когда тяжелый бархатный занавес с глухим, почти бесстыдным стоном наконец сомкнулся, экзекуция чувств для Греты не закончилась. Она поплыла к выходу в состоянии полной душевной дезориентации. Мадемуазель была одна – если не считать тысячи свидетелей ее внутреннего пожара. Современный театр не щадил ее нервов: финальные басы все еще вибрировали в районе солнечного сплетения, превращая корсет в орудие инквизиции.
Пробираясь между креслами, Грета случайно задела бедром подлокотник и вскрикнула так, словно это было дерзкое посягательство. Она чувствовала себя абсолютно обнаженной, несмотря на броню из тяжелого атласа. В узком коридоре, пропахшем дорогим парфюмом, ей чудилось, будто взгляды встречных мужчин проникают ей под кожу. Казалось, каждый встречный знает, в какие бездны заводило ее воображение во время самых горячих мизансцен.
В дамской комнате ее поджидало коварство прогресса. Сенсорный кран упорно отказывался признавать в Грете живое существо.
– О, даже ты меня игнорируешь! – прошипела она своему отражению, неистово дирижируя руками перед прибором.
Когда вода наконец хлынула – слишком горячая, слишком стремительная – мадемуазель вскрикнула. Обжигающие капли брызнули на шею, и Грета замерла, глядя на себя в зеркало расширенными зрачками. Ей чудилось, что это само Искусство роняет слезы, стекающие по ее пылающей коже.
Очередь в гардероб дала ей возможность немного прийти в себя. Пока Грета ждала, она рассеянно прислушивалась к сухому шелесту чужих разговоров, которые после пережитого шторма казались ей пресными и бесцветными. Когда подошел ее черед, мадемуазель величественно протянула номерок, все еще пребывая в плену своих грез. Молодой гардеробщик, едва взглянув на нее, ловко извлек из недр шкафа ее длинное пальто.
Выйдя на крыльцо, Грета столкнулась с трезвой прохладой февральского вечера. Обернувшись, она посмотрела на здание театра: подсвеченный огнями исполин теперь казался ей огромным, тяжело дышащим зверем, который только что нехотя выпустил ее из своей пасти.
Она попыталась вызвать такси, но пальцы так дрожали, что она трижды промахнулась по кнопке смартфона.
– «Комфорт» вполне подойдет, – пробормотала она, чувствуя, что кожа все еще горит от театрального пожара.
Сев в машину, Грета прижалась пылающей щекой к спасительному холоду окна. Когда водитель осведомился, подходит ли ей музыка, она томно прикрыла веки и отозвалась:
– Просто везите меня в ночь. Но не слишком быстро... я все еще перевариваю пережитое.
Так мадемуазель покинула театр, унося с собой ворох вдохновения и новых безумных мечтаний. Ее сосед, к слову, потом долго потчевал знакомых рассказами о страстной и, пожалуй, излишне экзальтированной особе, сидевшей подле него.
Сначала его истории были полны раздражения, затем сменились ироничной усмешкой, а со временем стали странно теплыми. Видимо, эта неистовая женщина все-таки сумела пробить его панцирь, оставив в сердце след и тайное желание встретиться вновь. И в следующий раз, был уверен мужчина, он точно не откажется от поцелуя.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.