Ключ заскрежетал в замке с таким звуком, будто кто-то провел ржавым гвоздем по стеклу. Инна вздрогнула, но не подала виду. Металлическая дверь тяжело отворилась, из проема пахнуло спертым воздухом, смешанным с запахом махорки и хозяйственного мыла.
— Заходи, красавица, не стесняйся, — прапорщик Кондратьев подтолкнул ее в плечо. Рука у него была тяжелая, привыкшая не церемониться. — Полковник велел передать, чтоб ты тут до утра посидела. С подшефными своими. Просветительную работу проведи.
Инна шагнула через порог. Дверь за спиной лязгнула, засов встал на место с тупой уверенностью механизма, которому не впервой отсекать человека от внешнего мира.
Она оказалась в камере номер восемь. Двухъярусные койки вдоль стен, стол, привинченный к полу, зарешеченное окно под самым потолком, за которым угадывался серый северный рассвет. Под ногами — стертый бетонный пол с пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять.
Инна медленно прошла вперед, стараясь ступать ровно, чтобы не выдать дрожи в коленях. Форменная рубашка прилипла к спине, хотя в камере было прохладно. Рацию и баллончик забрали еще на вахте, когда Майоров лично спустился в караулку.
«Бросьте её к рецидивистам, — хохотал он тогда, грузно топая по коридору. — Пусть посидит со своими подопечными до утра. К завтраку вся дурь из башки вылетит. Я тут десять лет порядок держу, а каждая сопля будет мне указывать?»
Инна тогда промолчала. Не стала объяснять, что видела собственными глазами, как ночная смена грузит в мешки ящики с тушенкой, которая должна была идти в котел для осужденных. Не стала кричать, что подписать задним числом накладные на списание — это соучастие. Она просто сказала «нет». Этого оказалось достаточно, чтобы оказаться здесь.
В камере было тихо. Слишком тихо для помещения, где на койках лежало человек десять. Инна кожей чувствовала взгляды, направленные на неё. Кто-то приподнялся на локте, кто-то свесил ноги с верхнего яруса. Она видела их лица в полумраке — усталые, равнодушные, злые.
— Смотри-ка, мужики, начальство нам сиделку прислало, — раздался хриплый голос сверху.
Щуплый мужик с верхнего яруса свесил вниз руки, покрытые синей вязью наколок. Он шевелил пальцами, будто играл на невидимой гармони.
— Чего дрожишь, гражданка начальница? Иди сюда, погрейся. У нас тут тепло, душевно.
Кто-то хмыкнул в углу. Инна чувствовала, как они рассматривают её, оценивают. Молодая, красивая, в форме. Чужая. Легкая добыча.
Она выпрямилась, расправила плечи. Голос, который она готовила десять лет, звучал ровно, без единой дрожи:
— Сидеть на местах. Разговорчики прекратить.
Щуплый хмыкнул, хотел что-то ответить, но не успел.
С нижней койки у окна поднялась фигура. Мужчина поднимался медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с трудом. Лет пятидесяти, короткая седая стрижка, глубокие складки у плотно сжатых губ. Роба сидела на нем так, будто это не казенное тряпье, а дорогой костюм, сшитый на заказ. Он не носил её — он в ней существовал.
— Заткнись, Сиплый, — сказал он негромко.
И щуплый исчез. Просто втянулся обратно на свою полку, будто его и не было.
Мужчина подошел ближе. Инна смотрела на него в упор, хотя сердце колотилось где-то в горле. Это был он. Степан Коршунов. Тот самый человек, ради которого она поменяла фамилию, переехала в этот стылый поселок на краю земли, надела ненавистную форму и терпела тупые приказы полковника Майорова три долгих месяца.
Глаза у Коршунова были выцветшие, внимательные. Он смотрел на неё так, будто пытался прочитать что-то, написанное мелким шрифтом у неё на лбу.
— Майоров просто так своих людей в клетку не кидает, — произнес он. Голос оказался надтреснутым, с хрипотцой, будто прокуренным насквозь. — Чего ты ему сделала?
Инна сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.
— Я отказалась подписывать поддельные накладные на продукты.
Коршунов усмехнулся. В этой усмешке было столько всего — усталость, презрение, даже какое-то подобие жалости.
— Идейная, значит. — Он покачал головой. — Много тут таких идейных перебывало. Первую ночь всегда страшно. Вторую — уже привычно. А наутро они пишут заявление по собственному и уезжают к маме. Ты посиди до утра. Посиди, послушай. Утром сама захочешь уволиться.
Он отвернулся, собираясь уйти обратно в свой угол. Инна поняла: если он сейчас ляжет, если прервется этот зрительный контакт, второго шанса не будет. Он не подойдет больше. Не заговорит. И всё, что она собирала по крупицам десять лет, останется пылью в старых папках.
— Двенадцатое октября. Вечер. Старая объездная дорога за лесопилкой.
Коршунов замер. Не обернулся, но спина его напряглась так, что стало видно через робу.
Инна сделала шаг вперед. Голос её звучал тихо, почти шепотом, но в гудящей тишине камеры каждое слово падало, как камень в стоячую воду.
— Шел сильный ливень. Вы вели лесовоз. В кабине на зеркале заднего вида болтался деревянный медвежонок. Резной. Таких в Суздале продают туристам.
Коршунов медленно повернулся. Лицо его стало каменным, непроницаемым. Только желваки заходили под кожей.
— Откуда...
— Вы выскочили из машины с фонарем. — Инна перебила его, боясь, что если остановится, то не сможет продолжать. — На пешеходном переходе лежал человек. Черная иномарка, которая его сбила, даже не притормозила. Уехала в сторону города. Но вы успели разглядеть номера. И того, кто сидел за рулем.
В камере стало тихо. Абсолютно тихо. Даже гул лампы под потолком, казалось, стих. Сокамерники не спали, они замерли, прислушиваясь к разговору, который пах не просто блатной романтикой, а чем-то большим.
Коршунов стоял неподвижно. Длинные руки с въевшейся в кожу мазутной чернотой висели вдоль тела. Он молчал так долго, что Инна уже начала думать, что ошиблась. Что он не тот. Или забыл. Или ему всё равно.
— Ничего я не видел, — отрезал он наконец. Голос прозвучал глухо, как удар в подушку. — И тебе не советую про это болтать. Забудь, что слышала. Или откуда ты там это взяла.
Он снова сделал движение, чтобы уйти. Инна шагнула за ним, схватила за рукав робы. Ткань была грубой, колючей. Коршунов замер, глядя на её пальцы, сжавшие его руку. Никто здесь не смел к нему прикасаться.
— Человек на дороге — это был мой отец, — сказала Инна. Голос её дрогнул, но она сжала зубы и продолжила. — Илья Николаевич Савельев. Бухгалтер. Он нашел недостачу на заводе и документы о подставных фирмах, через которые воровали бюджетные деньги. Собирался идти в прокуратуру. Утром должен был идти. А вечером его сбили на переходе.
Коршунов смотрел на неё. В выцветших глазах что-то шевельнулось. То ли узнавание, то ли боль.
— Савельев, — повторил он тихо. — Бухгалтер, значит.
Он медленно высвободил руку, подошел к своей койке и тяжело опустился на край. Сел, уставившись в пол. Инна стояла рядом, не решаясь приблизиться.
— Я когда к нему подбежал, — заговорил Коршунов, не поднимая головы. — Он уже совсем плох был. Дышал тяжело, с хрипом. За куртку меня схватил. Просил дочку Ирочку беречь.
— По паспорту я Ирина, — тихо ответила Инна. — Инна — это домашнее имя. Мама так звала. После того, как отца не стало, я взяла фамилию отчима. Чтобы никто не связывал. Чтобы искать спокойно.
Коршунов поднял голову. В глазах его больше не было равнодушия. Там копилась тяжелая, старая злость — та, что не выгорает годами, а только тлеет под пеплом, дожидаясь ветра.
— Искала, значит, — сказал он. — Десять лет?
— Десять, — кивнула Инна. — По крупицам. Протоколы исчезли, свидетели забыли, дело закрыли как несчастный случай. Майоров всё зачистил. Его сынок за рулем был.
Коршунов усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невеселая.
— Сынок, — повторил он. — Антон Майоров. Я его лицо хорошо запомнил. Фары прямо на него светили, когда я подбежал. Морда пьяная, глаза красные. Он даже не вышел. Посидел, посмотрел и уехал. А через два дня пришли ко мне с обыском. Нашли в машине якобы краденый лес. Который я не крал. И вот я здесь. Третий год уже.
Он показал на решетку окна под потолком.
— А тот, кто человека сбил, гуляет где-то. Папаша его всё прибрал. И заодно меня убрал, чтоб не болтал.
Инна присела на корточки рядом с его койкой. В камере кто-то заворочался, но она не обратила внимания.
— Я могу это изменить, Степан. У меня есть выход на генерала из управления собственной безопасности. Они давно под полковника копают, только прямых улик нет. Майоров хитрый, чисто работает. Но если ты подтвердишь свои слова официально...
Коршунов покачал головой.
— Слова к делу не пришьешь. Тем более слова зэка со статьей. Мне никто не поверит. А Майоров завтра тебя уволит, и всё начнется сначала. Он же тебя раскусил уже, догадался?
— Не догадался, — Инна выпрямилась. — Он думает, я просто дура идейная. Фамилию я сменила, документы чистые. Но завтра меня правда уволят. Если только...
Она расстегнула верхнюю пуговицу форменной рубашки. Коршунов нахмурился, не понимая. Инна запустила руку за ворот, под ткань, и достала плоский черный предмет, размером чуть больше спичечного коробка. Диктофон. Старый, потертый, но рабочий.
— Он думал, что унизит меня, бросив в камеру без обыска, — сказала Инна. — А я только этого и ждала. Писать бумаги бесполезно — их отнимут на выходе. А диктофон он искать не будет. Кто ж бабу обыскивать станет?
Коршунов взял прибор в руки. Повертел, рассматривая. В глазах его мелькнуло сомнение, затем — тяжелая решимость человека, которому терять нечего, кроме своей ненависти.
— Надиктуй сюда всё, — тихо попросила Инна. — С именами, временем, маркой машины. Как Майоров-старший тебя запугивал, как дело сфабриковал. Всё, что помнишь.
Коршунов долго молчал. Где-то наверху завывал ветер, раскачивая провода. В камере пахло потом, табаком и многолетней тоской. Он нажал кнопку записи. Красный огонек загорелся, осветив его пальцы.
— Говорить? — спросил он хрипло.
— Говорите, — кивнула Инна. — С самого начала.
И Коршунов заговорил. Голос его звучал глухо, но слова падали ровно, без запинки, будто он повторял их про себя каждую ночь последние три года. Инна сидела рядом, слушала и смотрела на красный огонек. Маленький огонек в темноте, который должен был сжечь дотла всю эту систему лжи.
За окном занимался серый северный рассвет. Где-то загудел мотор — грузовик с хлебом заезжал на территорию. Инна посмотрела на часы. Половина шестого.
Она знала, что будет дальше. Знала, что в шесть часов водитель хлебовоза, брат её хорошего знакомого, заберет из условленного места пустой футляр от диктофона. И даже не узнает, что внутри. А в половине девятого, когда Майоров вызовет её в кабинет, файл с показаниями Коршунова будет уже в Москве.
Она улыбнулась в темноте.
Пусть полковник спит спокойно последний час.
Красный огонек на диктофоне горел ровно, без мигания. Коршунов говорил негромко, но каждое слово падало в тишину камеры тяжело, как камни в глубокий колодец.
— Тот лесовоз я вел уже семь лет, — голос его звучал ровно, без эмоций, но Инна чувствовала, чего ему стоит это спокойствие. — Знаю каждый болтик. Медвежонка того дочка на зеркало повесила, когда маленькая была. Сказала, чтоб хранил. Я и хранил.
Он замолчал на секунду, провел ладонью по лицу, будто смывая невидимую паутину.
— Двенадцатого октября я возвращался из рейса порожняком. Лес сдал на комбинат, ехал в гараж. Ливень был такой, что дворники не справлялись. Я уже хотел остановиться, переждать, но до гаража оставалось километра три. Думал, дотяну.
Инна сидела на корточках, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть его исповедь. В камере кто-то кашлянул, заворочался, но Коршунов даже не повернул головы.
— На объездной, за лесопилкой, там пешеходный переход есть. Неосвещенный, дурацкий. Местные знают, что там перебегать нельзя, но он, видно, спешил. Твой отец.
Коршунов посмотрел на Инну. В его выцветших глазах отражался красный огонек диктофона.
— Я увидел вспышку. Иномарка шла на большой скорости, она его даже не сбила, она его протаранила. Удар пришелся в левое крыло, тело отбросило метров на пятнадцать. Я тормознул, схватил фонарь, выскочил. Даже двигатель глушить не стал.
Он сжал пальцы в кулак, разжал.
— Подбегаю, а он лежит на асфальте, и дождь по нему хлещет. Пытается голову поднять, не может. Я наклонился, фонарем посветил. Лицо у него было спокойное, понимаешь? Не испуганное, не злое. Спокойное. Только глаза моргали часто-часто. Он посмотрел на меня и говорит: помогите. А потом руку поднял, схватил меня за куртку, вот сюда, — Коршунов тронул грудь слева. — И говорит: дочка у меня, Ирочка. Скажите ей, что я ее люблю. И адрес назвал. Я запомнил. Квартира на Советской, дом пятнадцать, квартира восемь.
У Инны перехватило горло. Она знала этот адрес. Там они жили втроем — папа, мама и она. До того, как все рухнуло.
— А машина? — спросила она шепотом.
Коршунов усмехнулся невесело.
— А машина стояла метрах в тридцати. Тормозной путь, видно, длинный был. Черный «Мерседес», номера местные, я запомнил три цифры и букву. Потом уже, когда меня повязали, я узнал остальное. Стояла она, и никто из нее не выходил. Минуту стояла, две. Я крикнул: вызывайте скорую! А потом фары зажглись, и она уехала. Просто уехала, понимаешь? Бросила человека на дороге.
В камере стало совсем тихо. Даже ветер за окном стих, будто прислушивался.
— Я остался с ним. С твоим отцом. Держал его за руку, пока скорая не приехала. Минут десять, наверное. Он уже не говорил, только дышал тяжело. А когда скорая приехала, они его забрали, и я поехал в гараж. Думал, все, дело житейское, найдут водилу. Я же номера запомнил.
Коршунов замолчал. Красный огонек диктофона горел, призывая продолжать.
— Через два дня ко мне пришли. С обыском. Нашли в кабине лесовоза бревна, которых я не грузил. Якобы я ворованный лес вожу. Экспертизу быструю сделали, бумажки нарисовали. И суд. Три года общего режима. За что? Спроси у Майорова. Он тогда еще подполковником был, но уже всем заправлял.
— Вы пытались рассказать? Ну, про ту ночь, про машину? — спросила Инна.
Коршунов посмотрел на неё, как на ребенка, задавшего глупый вопрос.
— Я пытался. Первые полгода каждый день писал. В прокуратуру, в суд, куда только можно. А потом пришел ко мне человек. Вежливый такой, в штатском. Сказал: если ты, Степан, будешь языком молоть про какую-то там аварию, твоя дочка, которая в Рязани с матерью живет, в детдом поедет. Мать посадят, а дочку — в детдом. Я спрашиваю: за что мать посадят? А он улыбается и говорит: дело нехитрое, пару грамм подбросить — и сиди, мать, пять лет.
Инна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— И вы замолчали.
— А ты бы говорила? — Коршунов пристально посмотрел на неё. — У тебя детей нет, ты не поймешь. У меня дочь одна. Ей тогда двенадцать было. Сейчас уже шестнадцать, вон, фотку прислала недавно.
Он полез за пазуху, достал помятый, затертый по краям снимок. Протянул Инне. На фотографии была девушка с длинными русыми волосами, в школьной форме, с букетом цветов.
— Первое сентября, — сказал Коршунов. — В девятый класс пошла. Отличница.
Инна смотрела на снимок, и в голове у неё стучала одна мысль: этот человек сломал свою жизнь, чтобы спасти дочь. А её отца никто не спасал.
— Она знает, где вы?
— Знает. Мать привозила на свидание. Сказала, что я на Севере работаю, вахтовым методом. А тут у нас в колонии свиданки раз в месяц. Я ей говорю: не приезжай, доченька, далеко. А она пишет. Каждую неделю.
Коршунов спрятал фотографию обратно, за пазуху. Посидел, глядя в пол, потом поднял голову.
— А ты, значит, десять лет копала. И как докопалась?
Инна выдохнула. Рассказывать было трудно, но этому человеку она была должна правду.
— Мне было шестнадцать, когда отца не стало. Мама сказала: несчастный случай, пьяный водитель скрылся, его не нашли. Я поверила. Похоронили, поплакали, жили дальше. Мама через два года замуж вышла, за отчима. Я фамилию сменила, чтобы в школе не спрашивали лишнего. Все забыли.
Она помолчала.
— А через пять лет мама умерла. Рак. И когда я разбирала её вещи, нашла старую сумку. Папину. Там были документы, которые он собрал перед смертью. Про недостачу на заводе, про фирмы-однодневки, про то, что начальник колонии Майоров к этому руку приложил. И запись. Старая, на диктофонную кассету.
Коршунов нахмурился.
— Какую запись?
— Он знал, что его убьют, — тихо сказала Инна. — Папа. Он надиктовал всё за день до того, как его сбили. Назвал имена, даты, суммы. Сказал, что если с ним что-то случится, идти в прокуратуру с этой кассетой. Но мама не пошла. Испугалась. Спрятала и молчала до самой смерти.
В камере повисла тяжелая тишина. Где-то в коридоре прошаркали шаги, лязгнула дверь — смена караула, наверное.
— И ты пошла, — сказал Коршунов. Это был не вопрос.
— Я пошла. Только в прокуратуре меня не слушали. Дело давно закрыто, говорят, сроки истекли, все документы утеряны. А когда я начала копать дальше, поняла: Майоров здесь всех купил. Следователей, судей, даже адвокатов. Нужен был кто-то, кто видел ту ночь своими глазами. Я три года искала тех, кто мог быть на объездной. И нашла старого таксиста. Он сказал, что лесовоз там точно стоял, и водитель с фонарем бегал. Номер лесовоза он запомнил.
— И ты приехала сюда.
— Я приехала сюда. Поменяла фамилию, поступила на службу, три месяца ждала момента, когда Майоров допустит ошибку. И дождалась. Он думал, что наказывает меня, а сам привел к вам.
Коршунов усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но в глазах появилось что-то похожее на уважение.
— Хитрая ты, девка. Я думал, таких уже не делают.
С верхней койки свесилась голова Сиплого.
— Степан, ты чего с ментовкой шепчешься? — голос у него был пьяный, хотя пить в камере было нечего. — Не по понятиям это.
Коршунов даже не повернулся.
— Спи, Сиплый. Не твоего ума дело.
— А че не моего? Я тоже здесь сижу, мне тут воздухом с ней дышать. Если она завтра стукануть на нас надумает? Скажет, мы тут заговор готовим?
Инна почувствовала, как напряглись остальные. С нескольких коек на неё уставились глаза — злые, настороженные.
Коршунов медленно поднялся. Рост у него был под метр девяносто, и в полумраке камеры он казался огромным.
— Я сказал: спи, — повторил он тихо. — Или ты меня не расслышал?
Сиплый втянул голову обратно, буркнул что-то невнятное и затих. Остальные тоже отвернулись, уткнулись в подушки. Авторитет Коршунова здесь был железобетонным.
— Не обращай внимания, — сказал он Инне, снова садясь на койку. — Здесь каждый сам за себя, но меня слушаются. Я здесь третий год, порядок знаю.
Инна кивнула. В горле пересохло, она только сейчас поняла, как сильно хочет пить.
— Вода есть? — спросила она.
Коршунов кивнул на угол, где стояла раковина с ржавым краном.
— Только не пей много. Здесь трубы старые, вода жесткая. Живот схватит.
Инна подошла, напилась из ладони. Вода была холодной и действительно отдавала железом. Она умыла лицо, провела мокрыми руками по шее. Стало немного легче.
Когда она вернулась, Коршунов сидел всё в той же позе, глядя в стену. Диктофон лежал рядом с ним на койке, красный огонек все горел.
— Выключи, — сказала Инна. — Хватит пока.
Коршунов нажал кнопку. Огонек погас.
— Этого достаточно, — сказал он. — Я там всё сказал. И про Майорова, и про сынка его, и про угрозы. Только толку?
— Толк будет, — твердо сказала Инна. — У меня есть человек в Москве. Генерал из собственной безопасности. Я с ним связалась еще до того, как сюда ехать. Он ждет.
Коршунов посмотрел на неё с сомнением.
— Ждет, значит. А ты уверена, что он не майоровский?
— Уверена. У него с Майоровым старые счеты. Лет десять назад Майоров его брата подставил, тоже на зону отправил. Брат там и сгинул. Генерал только и ждет момента, чтобы ствол к виску приставить.
Коршунов покачал головой.
— Круто у вас там, в Москве. Все друг друга ненавидят.
— Все друг друга ненавидят, — согласилась Инна. — Но иногда эта ненависть приносит пользу.
Она посмотрела на часы. Стрелки показывали без двадцати шесть. Скоро хлебовоз.
— Мне нужно передать это, — она кивнула на диктофон. — У вас в камере есть место, куда можно что-то спрятать? Ну, тайник какой-нибудь?
Коршунов усмехнулся.
— Девушка, ты в тюрьме. Здесь каждый кирпич просверлен. Конечно, есть.
Он встал, подошел к стене в углу, за койками. Пошарил рукой где-то на уровне пояса, и кусок штукатурки бесшумно отошел в сторону. За ним оказалось небольшое углубление.
— Здесь сигареты прячем, — пояснил Коршунов. — И записки. Обыск делают раз в месяц, и то не всегда находят.
Инна подошла, положила диктофон в тайник. Подумала секунду и достала из кармана пустой футляр. Положила его на видное место, на тумбочку возле койки.
— Это зачем? — спросил Коршунов.
— Пусть думают, что я дура. Записала что-то и передумала, футляр выбросила. А если обыщут с утра, найдут пустой и успокоятся.
Коршунов хмыкнул с уважением.
— Хитрая, говорю.
Они вернулись к койке. Инна села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Коршунов остался на своей лежанке.
— А дальше что? — спросил он. — Диктофон передашь, и что?
— Передам, и сегодня к обеду здесь будет собственная безопасность. Майорова увезут, твое дело пересмотрят.
— Мое дело, — повторил Коршунов задумчиво. — А если не пересмотрят? Если этот твой генерал такой же, как все?
— Значит, будем дальше воевать, — просто ответила Инна. — Я не отступлюсь. Мне терять нечего.
Коршунов посмотрел на неё долгим взглядом.
— Есть чего терять. Жизнь есть. Ты молодая, красивая. Зачем тебе это? Ну, посадят Майорова, ну, выпустят меня. А ты что дальше?
Инна пожала плечами.
— Я не знаю. Работать пойду. Может, в адвокаты выучусь. Таких, как вы, защищать.
— Много нас, — Коршунов вздохнул. — На всех не напасешься.
В камере снова стало тихо. Где-то за стеной загудел двигатель — грузовик заводился. Инна посмотрела на часы. Шесть ровно.
— Пора, — сказала она.
Коршунов кивнул, поднялся, подошел к двери. Прислушался. В коридоре было тихо.
— Сейчас хлеб развозят, — сказал он тихо. — Кондратьев ушел на кухню, он там всегда чай пьет с утра. У вас как договорено?
— В туалете для персонала, — так же тихо ответила Инна. — За бачком, в щели. Водитель знает.
Коршунов кивнул. Подошел к стене, достал диктофон из тайника, протянул Инне.
— Держи. И давай, быстро. У тебя минут десять, пока Кондратьев чай пьет.
Инна взяла диктофон, зажала в кулаке. Подошла к двери, постучала условным стуком — три коротких, два длинных. Так стучали, когда кому-то нужно было в туалет.
В коридоре послышались шаги. Лязгнул засов, дверь приоткрылась. На пороге стоял молоденький сержант, которого Инна видела впервые.
— Ты чего? — спросил он удивленно.
— В туалет нужно, — сказала Инна как можно спокойнее. — Отведите.
Сержант поколебался, потом кивнул.
— Выходи. Только быстро.
Инна шагнула за порог. Обернулась на Коршунова. Он стоял в глубине камеры, и в полумраке было видно только его силуэт.
— Спасибо, — сказала она одними губами.
Коршунов кивнул.
Дверь захлопнулась, засов встал на место. Инна пошла по коридору за сержантом, сжимая в кулаке плоский черный предмет. Впереди был поворот, за ним туалет для персонала, а в шестидесяти сантиметрах за бачком — щель, куда помещается спичечный коробок.
Сердце колотилось где-то в горле, но шаги были ровными. Она не имела права на ошибку.
Сержант довел Инну до двери туалета, кивнул на ручку.
— Давай быстро. Пять минут, не больше.
Инна вошла внутрь, прикрыла за собой дверь. Туалет для персонала оказался маленькой кафельной комнаткой с раковиной, унитазом и ржавым бачком под потолком. Пахло хлоркой и сыростью. Она подошла к бачку, задрала голову. Щель между стеной и трубой была на месте. Узкая, но коробок от диктофона пролезет.
Инна встала на цыпочки, нащупала пальцами край щели. Диктофон скользнул внутрь и исчез в темноте. Она постояла секунду, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко гудел двигатель грузовика.
Она опустила руки, поправила форму, умылась холодной водой. В зеркале над раковиной отражалась бледная женщина с темными кругами под глазами. Десять лет она шла к этому моменту. И вот теперь всё было сделано. Оставалось только ждать.
Инна вышла из туалета. Сержант стоял у стены, лениво ковыряя в зубе спичкой.
— Насмотрелась? — спросил он без интереса. — Пошли обратно.
Она молча пошла за ним. Коридоры колонии были пусты, только где-то в конце гремели посудой на раздаче завтрака. В камере номер восемь ее ждали.
Дверь открылась, Инна шагнула внутрь. Засов лязгнул, отрезая путь назад. В камере было тихо, только кто-то похрапывал на верхних ярусах. Коршунов сидел на своей койке и смотрел на неё.
— Сделала? — спросил он негромко.
Инна кивнула, приложила палец к губам. Коршунов понимающе склонил голову, откинулся на подушку, закрыл глаза.
Инна прошла к стене, села на пол, прислонившись спиной к холодному бетону. Спать не хотелось, хотя глаза слипались. Она смотрела в темноту и слушала дыхание спящих людей. Десять мужчин в одной камере. Каждый со своей судьбой, своей болью, своей виной или невиновностью. Она думала о том, сколько среди них таких, как Коршунов — тех, кто оказался здесь не за дело, а потому что встал на дороге у человека в погонах.
Время тянулось медленно. Где-то за окном начало светать. Серый северный рассвет пробивался сквозь решетку, ложился полосами на бетонный пол. Инна смотрела на эти полосы и считала минуты.
В половине седьмого в коридоре загрохотали — началась утренняя поверка. Лязгали двери, звучали грубые голоса надзирателей. В камеру заглянул Кондратьев, пересчитал головы, хмыкнул, увидев Инну, и ушел.
В семь принесли завтрак. Бачки с баландой просунули в кормушку, заключенные потянулись за мисками. Инне никто не предложил, она и не ждала. Коршунов поймал её взгляд, молча подвинул половину своей пайки — жидкую кашу и кусок хлеба.
— Ешь, — сказал он. — День длинный будет.
Инна взяла хлеб, отломила маленький кусочек, прожевала. Есть не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько ложек каши. Силы понадобятся.
В восемь двадцать в коридоре снова раздались шаги, но другие — тяжелые, уверенные. Лязгнул засов, дверь распахнулась. На пороге стоял Кондратьев, а за ним — Майоров собственной персоной.
Полковник был в парадной форме, при всех регалиях. Лицо его лоснилось от утреннего бритья, пахло от него дорогим одеколоном. Он окинул взглядом камеру, остановился на Инне.
— Встать! — рявкнул Кондратьев для порядка, хотя никто и не думал вставать, кроме самой Инны.
Майоров улыбнулся. Улыбка у него была сытой, довольной, как у кота, который поймал мышь и теперь решает, что с ней делать.
— Ну что, красавица, как тебе ночевка в люксе? — спросил он, поигрывая массивной ручкой, которую держал в руке. — Понравилось общество?
Инна промолчала. Смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Молчишь? — Майоров шагнул в камеру, Кондратьев остался у двери. — Это хорошо. Молчаливые мне нравятся. Они быстрее понимают, что к чему.
Он подошел ближе, остановился в полуметре от Инны. Сверху вниз посмотрел на неё, на её помятую форму, на темные круги под глазами.
— А ты у нас с секретом, оказывается, — сказал он негромко, почти ласково. — Я тут утром попросил кадровика пробить твое личное дело повнимательнее. Знаешь, что интересно? Диплом настоящий, прописка настоящая, характеристики отличные. А вот фамилию ты сменила. Пять лет назад. Взяла фамилию отчима.
Инна почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел, но заставила себя стоять ровно.
Майоров усмехнулся, заметив её напряжение.
— Девичья фамилия твоя — Савельева. Илья Савельев, бухгалтер, — он произнес эти слова смакуя, будто пробовал дорогое вино. — Погиб десять лет назад под колесами автомобиля. Несчастный случай. Дело закрыто. А ты, значит, решила в детектива поиграть? Мстительница юная?
Коршунов на своей койке напрягся, приподнялся, но Инна бросила на него быстрый взгляд — сидеть, мол. Он замер.
— Я не играю, — сказала Инна ровно. — Я работаю.
— Работаешь? — Майоров расхохотался. Короткий, лающий смех. — Ты работаешь? Сопля зеленая! Да я здесь двадцать лет, я эту систему зубами выгрыз. Думаешь, ты первая, кто приходит справедливость искать? Были до тебя. И все либо уехали, либо... ну, остались тут. В разных смыслах.
Он сделал шаг назад, оглядел камеру.
— Хорошая компания. Особенно вот этот, — он кивнул на Коршунова. — Степан, как жизнь молодая? Скучаешь по воле? Ничего, тебе еще два года париться. Если, конечно, срок не добавят за разговоры с сотрудниками.
Коршунов молчал, только желваки ходили под кожей.
— Ладно, — Майоров повернулся к Инне. — Собирайся. Пойдем ко мне в кабинет, поговорим по-хорошему. Напишешь заявление по собственному, отдашь ключи, и вали отсюда. И забудь дорогу в этот поселок. Если, конечно, жить хочешь.
Последние слова он произнес тихо, почти шепотом, но так, что услышали все.
Инна кивнула. Поправила рубашку, одернула китель. Подошла к тумбочке, взяла пустой футляр от диктофона, сунула в карман. Маленькая деталь, на которую Майоров не обратил внимания.
— Пошли, — сказала она.
Кондратьев посторонился, пропуская её. Майоров вышел следом, бросив на прощание Коршунову:
— А ты, Степан, помалкивай. Я твою дочку в Рязани помню. Хорошая девочка, отличница. Жалко будет, если с матерью что случится.
Дверь захлопнулась.
Инна шла по коридору за Майоровым. Тот шагал впереди, широко, грузно, уверенно. Сапоги его гулко стучали по бетонному полу. Инна считала шаги. Сорок семь до лестницы, потом на второй этаж, потом направо. Она знала этот путь. Три месяца ходила здесь каждый день.
В кабинет начальника колонии она вошла следом за ним. Дверь за ней закрылась, щелкнул замок. Майоров прошел к своему креслу, сел, указал на стул напротив.
— Садись.
Инна села. Кабинет был обшит темным деревом, на столе стоял дорогой кожаный прибор для письма, в воздухе висел тяжелый запах мужского парфюма. На стене висел портрет президента, на полке — многочисленные награды и грамоты.
Майоров откинулся в кресле, поигрывая той самой массивной ручкой.
— Ну, давай поговорим, — сказал он. — Ты умная девочка, я сразу это понял. Хорошо готовилась, чисто работала. Если бы не случайность, я бы, может, и не догадался.
— Какая случайность? — спросила Инна.
— Фотография. У тебя в личном деле была приложена фотография, старая, еще с прежней фамилией. Кадровик моей помощнице показал, та мне и принесла. Смотрю — а глаза знакомые. Лицо знакомое. И вспомнил я, где видел это лицо. У твоего отца такие же глаза были, когда он на меня смотрел на собрании за неделю до смерти. Тоже смотрел, как ты сейчас — не моргая.
Инна молчала. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным.
— Ты зачем приехала? — спросил Майоров уже без насмешки, серьезно. — Думала, я испугаюсь? Думала, ты первая, кто докопается? Да за десять лет столько людей копали — и ничего. Все успокоились. И ты успокоишься.
— Я не успокоюсь, — сказала Инна.
Майоров вздохнул, будто разговаривал с капризным ребенком.
— Слушай сюда. Твой отец сам виноват. Полез не в свое дело, начал собирать бумажки, копать под серьезных людей. Ему сказали: отстань. Он не отстал. Вот и получил. Мой сын, да, был за рулем. Пьяный был, глупый, молодой. Но кто об этом знает? Никто. Потому что я позаботился. И тебя, девочка, никто не услышит. Поняла?
Он подался вперед, опираясь локтями о стол.
— Ты сейчас напишешь заявление. По собственному желанию. Получишь расчет и уедешь. А если не напишешь... — он сделал паузу. — Здесь люди иногда с лестниц падают. И сотрудники, и заключенные. Несчастные случаи. Бывает.
Инна смотрела на него. На его сытое, уверенное лицо, на руки с перстнями, на погоны полковника, которые он носил двадцать лет. И улыбнулась.
Майоров нахмурился.
— Ты чего лыбишься?
Инна полезла в карман, достала пустой футляр от диктофона. Положила на стол перед ним.
— Знаете, что это?
Майоров взял футляр, повертел в руках.
— От диктофона, — сказал он спокойно. — И что? Хотела записать наш разговор? А сама забыла включить? Или диктофон в камере оставила?
— Нет, — сказала Инна. — Диктофон я оставила не в камере.
Майоров перестал улыбаться. Глаза его сузились.
— Где?
— В шесть утра на территорию заезжает грузовик с хлебом, — спокойно произнесла Инна. — Водитель — брат моего хорошего знакомого. Пока вы спали, я передала ему диктофон. Через туалет для персонала. Он уже в Москве. Там запись. Полные показания Степана Коршунова. С именами, датами, номерами машин.
Майоров медленно поднялся из-за стола. Лицо его пошло красными пятнами.
— Ты врешь, — сказал он негромко. — Ты не могла.
— Могла. Я три месяца ждала этого момента. Знала, что вы меня накажете, бросите в камеру. Знала, что обыскивать не будете. И знала, что Коршунов там.
Майоров обошел стол, приблизился к ней. Встал так близко, что Инна чувствовала его дыхание.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — прошипел он. — Если это правда, я тебя... я тебя здесь закопаю. Прямо сейчас.
Он схватил её за подбородок, сжал пальцы так, что хрустнули кости. Инна не отводила взгляда.
— Уже поздно, полковник, — сказала она с трудом, сквозь сжатые зубы. — Половина девятого. Файл уже в Москве. У генерала из собственной безопасности.
Майоров отпустил её, отшатнулся, будто обжегся. Подбежал к столу, схватил телефон внутренней связи. Набрал номер, закричал:
— КПП! Грузовик с хлебом уехал? Когда? Во сколько?
В трубке что-то залепетали. Майоров слушал, и лицо его медленно серело. Ручка выпала из пальцев, покатилась по столу.
— Уехал в шесть двадцать, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Не остановили. Не досмотрели.
Он медленно опустился в кресло. Посмотрел на Инну. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на страх.
— Генерал? — переспросил он. — Кто?
— Узнаете, — сказала Инна. — Он давно вас ищет.
Майоров дернулся к телефону, но в этот момент за окном кабинета раздался тяжелый гул. Это была не обычная сирена. Гул нарастал, превращаясь в рев моторов. Инна повернула голову к окну.
На территорию колонии, пробив хлипкий шлагбаум, влетали темные микроавтобусы без номеров. Из них высыпали люди в плотной тактической экипировке, с автоматами наперевес. Они двигались слаженно, быстро, занимая позиции у входа в административное здание.
Майоров тоже смотрел в окно. Лицо его стало серым, как бетонная стена камеры номер восемь.
— Не может быть, — прошептал он. — Не может...
В коридоре послышался топот тяжелых ботинок. Крики, лязг открываемых дверей. Инна сидела на стуле, не двигаясь. Смотрела на полковника.
Дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял высокий мужчина в штатском, с непроницаемым лицом. За его спиной маячили люди в бронежилетах.
— Полковник Майоров? — спросил мужчина спокойно. — Управление собственной безопасности. Вы задержаны.
Майоров попытался встать, но ноги не слушались. Он только переводил взгляд с вошедшего на Инну и обратно.
— Это она... — начал он. — Она подослала... Она...
— Молчать, — оборвал его мужчина в штатском. Кивнул своим. — Оформить.
Двое в бронежилетах подошли к Майорову, поставили его на ноги, заломили руки за спину. Полковник молчал, только смотрел на Инну. Взгляд его был тяжелым, но Инна выдержала его.
Мужчина в штатском подошел к Инне, протянул руку.
— Валерий Петрович, — представился он. — Полковник. Ваш... э... материал мы получили. Спасибо за работу.
Инна пожала его руку. Рука была сухой, твердой.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь следствие. Майорова увезут в Москву. Коршунова, скорее всего, выпустят в ближайшие дни, как только пересмотрят дело. А вы... — он посмотрел на неё внимательно. — Вы молодец. Таких бы нам побольше.
Он повернулся и вышел. Люди в бронежилетах увели Майорова. В кабинете стало тихо.
Инна осталась одна. Она сидела на стуле, глядя в пустоту, и чувствовала странную пустоту внутри. Десять лет она шла к этой минуте. И вот теперь, когда всё закончилось, не было ни радости, ни торжества. Была только усталость.
Она встала, подошла к окну. Внизу микроавтобусы разворачивались, готовясь к отъезду. Майорова, согнутого, в наручниках, заталкивали в один из них. Инна смотрела и не могла отвести взгляд.
Дверь снова скрипнула. Она обернулась. На пороге стоял Коршунов. Без наручников, в своей черной робе. Рядом с ним — молодой лейтенант.
— Степан, — сказала Инна тихо.
— Выпустили, — ответил Коршунов. Голос его звучал хрипло. — Временно, под подписку. Сказали, через неделю пересмотр дела. Спасибо тебе.
Они смотрели друг на друга. Инна хотела что-то сказать, но слова не шли. Коршунов шагнул к ней, взял за руку.
— Твой отец был бы тобой горд, — сказал он просто. — Я его запомнил. Хороший человек.
Он разжал пальцы, повернулся и вышел. Инна осталась стоять у окна, глядя, как микроавтобусы увозят Майорова, а Коршунов идет к проходной, щурясь на бледное северное солнце.
В груди у неё было странно пусто. Десять лет она жила этой целью, каждый день просыпаясь с мыслью о человеке, который разрушил её семью. И вот теперь все закончилось.
Она не знала, что делать дальше.
Месяц спустя. Старое городское кладбище дышало весенней сыростью. Снег сошел только неделю назад, и земля еще не просохла — она чавкала под ногами, оставляя на ботинках темные влажные следы. Инна остановилась у знакомой ограды, поправила воротник пальто. В руках она держала две красные гвоздики — папа всегда любил красные цветы, говорил, что в них есть жизнь.
Памятник поставили не сразу. Долго копили с мамой, потом мама заболела, потом не стало и её. Инна поставила гранитную плиту только три года назад, когда получила наследство от бабушки. На фотографии отец смотрел молодым, улыбающимся, с чуть прищуренными глазами. Таким она его и запомнила — добрым, немного рассеянным, вечно пропадающим на работе.
— Я всё сделала, пап, — произнесла она еле слышно. Голос сорвался, пришлось откашляться. — Тот, кто тебя сбил, ответит. И те, кто покрывал, тоже. Майорова арестовали, дело пересматривают.
Она присела на корточки, положила цветы на мраморную подставку. Пальцы коснулись холодного камня.
— Прости, что долго. Я искала. Десять лет искала. Но нашла.
Где-то в ветвях старой березы запела птица. Инна подняла голову, посмотрела на голые еще ветки, на серое небо, на тяжелые облака, ползущие с севера. Здесь, на кладбище, было тихо и спокойно. Городской шум оставался где-то далеко, за кирпичной стеной.
Сзади хрустнула ветка. Инна обернулась. По дорожке, огибая лужи, к ней шел человек. В простой темной куртке, с непокрытой головой, гладко выбритый. Она узнала его не сразу — слишком непривычно было видеть Коршунова без робы, на свободе.
Он подошел ближе, остановился в нескольких шагах, будто не решаясь приблизиться.
— Здравствуй, — сказал он негромко.
Инна выпрямилась, отряхнула пальто.
— Здравствуйте, Степан. Вы как здесь?
— Узнал, — он кивнул на памятник. — В администрации адрес дали. Сказали, ты здесь часто бываешь. Вот и пришел.
Он шагнул ближе, посмотрел на фотографию на плите. Долго смотрел, молча.
— Хороший был человек, твой отец, — произнес наконец. — Правильный. Я таких мало встречал.
— Вы его запомнили?
— Запомнил. — Коршунов перевел взгляд на Инну. — Лицо запомнил. Спокойное такое. И глаза — как у тебя. Когда он на меня смотрел, я будто тебя видел.
Инна отвернулась, чтобы он не заметил, как защипало в глазах. Весенний ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под воротника.
— Вас выпустили, — сказала она, чтобы сказать хоть что-то.
— Вчера пришло постановление. Дело закрыли, обвинение сняли. Реабилитировали, так сказать. — Коршунов усмехнулся. — Справку дали, что я не вор, а так, по ошибке посидел. Три года, считай, вычеркнули из жизни.
— Что теперь будете делать?
— К сестре поеду. В Рязань. Она зовет, работа есть в автопарке. Снова за руль сяду, — он засунул руки в карманы куртки. — Соскучился по дороге. По лесовозу своему соскучился. Интересно, жив ли он?
Инна улыбнулась.
— Найдете. Лесовозы — машины живучие.
Они помолчали. Где-то далеко загудела электричка, и звук этот поплыл над могилами, тая в сыром воздухе.
— А ты? — спросил Коршунов. — Ты как? В колонию вернулась?
— Нет. Уволилась. Майорова увезли, а с новым начальником я не захотела работать. Предложили другое.
— Какое?
— В следственном комитете. Работа с бумагами, старые архивы. Будут дела пересматривать, где могли быть ошибки или подлоги. — Инна пожала плечами. — Буду искать таких, как вы. Кто по ошибке или по злому умыслу за решетку попал.
Коршунов покачал головой.
— Много таких. На всех не напасешься.
— Буду по одному, — твердо сказала Инна. — Других методов я не знаю.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В выцветших глазах мелькнуло что-то теплое.
— Ты молодец, — сказал просто. — Сильная. Твой отец гордился бы.
Инна снова отвернулась к памятнику. Птица на березе запела громче, заливистее.
— Спасибо вам, Степан. За то, что согласились тогда. Без ваших слов ничего бы не вышло.
— Это тебе спасибо, — ответил Коршунов. — Я уже и не надеялся, что правда наружу выйдет. Сидел и думал: сгнию здесь. А теперь вон — на волю выйду, за руль сяду. Дочку увижу.
— Она знает?
— Звонил вчера. Сказал, что приеду скоро. Она плакала в трубку. Говорит, папа, я знала, что ты не виноват. — Голос Коршунова дрогнул, он отвернулся, закашлялся. — Ладно, пойду я. До поезда три часа, собираться надо.
Он протянул руку. Инна пожала её. Ладонь у него была широкая, мозолистая, теплая.
— Счастливо вам, Степан.
— И тебе счастливо. Береги себя.
Он развернулся и пошел по дорожке обратно, к выходу с кладбища. Инна смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за деревьями. Потом снова повернулась к памятнику.
— Слышал, пап? Всё получилось. Он свободен. И я свободна.
Она постояла еще немного, слушая птицу. Потом наклонилась, поправила гвоздики, провела рукой по холодному граниту.
— Я приду еще. Не скучай.
Инна пошла к выходу. Под ногами хлюпала вода, ветер трепал полы пальто. У самых ворот она остановилась, оглянулась на кладбище, на темные кресты и памятники, на голые деревья. В груди было странно легко и пусто одновременно. Десять лет тяжести, которую она несла, больше не было. Осталась только память и тихая грусть.
Она вышла за ворота и зашагала к остановке. В кармане зазвонил телефон. Инна достала его, посмотрела на экран — номер незнакомый.
— Слушаю.
— Ирина Ильинична? — голос в трубке был мужской, официальный. — Вас беспокоят из следственного управления. Мы получили ваше заявление о приеме на работу. Можете подъехать завтра к десяти для собеседования?
Инна остановилась. Посмотрела на небо, на серые облака, на мокрый асфальт.
— Да, — сказала она. — Могу. Приеду.
Она нажала отбой, убрала телефон. Вдохнула глубоко весенний воздух, пахнущий талым снегом и близкой дорогой.
Жизнь продолжалась.
Прошло три месяца. Лето в этом северном городе было коротким и прохладным, но Инна успела полюбить белые ночи, когда даже в два часа ночи за окном светло и птицы не замолкают до самого утра. Она сняла маленькую квартиру на окраине, в старом кирпичном доме, где пахло сыростью и соседскими борщами, но ей нравилось. Свобода пахла именно так — сыростью, дешевым кофе по утрам и тишиной.
Кабинет в следственном управлении достался ей маленький, зато с окном. На подоконнике она поставила герань — мама всегда любила герани, говорила, что они приносят в дом уют. Стол был завален папками. Старые дела, пожелтевшие листы, выцветшие чернила. Инна читала их одно за другим, и перед ней проходили чужие судьбы, чужие ошибки, чужая боль.
В то утро она разбирала дело № 3452. Мужчина, сорок пять лет, осужден за кражу на заводе. Приговор — пять лет общего режима. Отсидел три, освобожден досрочно за хорошее поведение. В деле было написано, что украл он тридцать семь тысяч рублей из кассы. Но Инна нашла старый запрос от адвоката, где тот указывал, что на заводе в тот день была ревизия и недостача составляла всего двенадцать тысяч. Разница куда-то исчезла. Инна сделала пометку в блокноте — запросить оригиналы документов.
В дверь постучали.
— Да, — отозвалась она, не поднимая головы.
Дверь скрипнула. Инна подняла глаза и замерла.
На пороге стоял Коршунов. В легкой летней куртке, с небольшой сумкой через плечо, загоревший, посвежевший. Он улыбался — впервые Инна видела его улыбающимся по-настоящему.
— Здравствуй, — сказал он. — Не помешал?
Инна встала из-за стола, обошла его, протянула руку.
— Степан! Вы же в Рязань уехали?
— Уехал. И вернулся. — Он пожал её руку, оглядел кабинет. — Хорошо у тебя тут. Светло. Работаешь?
— Работаю. — Инна кивнула на заваленный стол. — Разбираю архивы. Садитесь, рассказывайте.
Коршунов сел на стул для посетителей, поставил сумку на пол. Инна вернулась на свое место.
— Как дочка? — спросила она.
— Хорошо. В одиннадцатый перешла. Физику полюбила, представляешь? Говорит, буду инженером. — Он покачал головой с гордостью. — Я в Рязани устроился, как хотел. В автопарк. Лесовозы теперь ремонтирую, не вожу. Спина уже не та, годы.
— А сюда зачем?
Коршунов помолчал, будто собираясь с мыслями.
— Приехал кое-что тебе сказать. И показать. — Он полез во внутренний карман куртки, достал сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул Инне. — Вот. Почитай.
Инна развернула лист. Это было постановление суда. Она пробежала глазами строки, и сердце её забилось быстрее.
— Майорову дали двенадцать лет, — сказала она тихо.
— Двенадцать, — подтвердил Коршунов. — Строгого режима. И сынку его — четыре года колонии-поселения. Пьяное вождение со смертельным исходом. Наконец-то до них добрались. Тот генерал из Москвы, что приезжал, он свое дело сделал.
Инна смотрела на бумагу, и перед глазами встало лицо отца. Спокойное, доброе, с чуть прищуренными глазами. Она моргнула, прогоняя набежавшую влагу.
— Двенадцать лет, — повторила она. — За то, что он сломал столько жизней.
— И за то, что твоего отца убил, — добавил Коршунов. — Судья сказал, что отягчающее обстоятельство — сокрытие преступления и использование служебного положения. Ему бы больше могли дать, но адвокаты постарались.
Инна отложила бумагу на стол. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, светило бледное северное солнце, по подоконнику ходил голубь, что-то клевал.
— Двенадцать лет, — сказала она задумчиво. — Мой отец не дожил до этого двенадцать лет. Ровно двенадцать.
Коршунов молчал, давая ей время.
— Я думала, что, когда это случится, я буду прыгать от радости, — продолжила Инна. — Или плакать. Или кричать. А я сижу и ничего не чувствую. Только усталость.
— Это пройдет, — сказал Коршунов. — Я, когда из тюрьмы вышел, тоже ничего не чувствовал. Шел по улице, смотрел на людей, на машины, на деревья — и как будто не со мной всё. А потом, через неделю, как отпустило. Дочку обнял — и отпустило.
Инна кивнула.
— Вы надолго в город?
— Сегодня вечером поезд обратный. Хотел зайти, сказать спасибо еще раз. И вот это передать. — Он достал из кармана еще один предмет. Инна узнала его сразу — старый, потертый диктофон, тот самый. — Нашел у себя в вещах, когда разбирал. Думал, выбросить, а потом решил, может, тебе на память.
Он протянул диктофон. Инна взяла его, повертела в руках. Черный пластик, стертая кнопка записи, царапины на корпусе. Столько всего поместилось в эту маленькую коробочку.
— Спасибо, — сказала она. — Это правда память.
Она положила диктофон рядом с постановлением суда. Две вещи — начало и конец.
— А с этим делом что? — Коршунов кивнул на папки на столе.
— Работа, — Инна пожала плечами. — Пересматриваю старые дела. Ищу таких, как вы. Кого посадили несправедливо. Много таких, оказывается. Очень много.
— Помочь? — спросил Коршунов с усмешкой. — Я теперь свободный человек, времени полно.
Инна улыбнулась.
— Спасибо, Степан. Я справлюсь. Вы лучше дочке помогайте, инженера растите.
Коршунов поднялся, поправил куртку.
— Ну, бывай, Ирина. Ильинична, — добавил он с уважением. — Если что — ты знаешь, где меня найти. Рязань, автопарк номер три. Там все знают Коршунова.
— Спасибо, Степан. Счастливого пути.
Он кивнул на прощание и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без стука.
Инна посидела еще немного, глядя на дверь. Потом перевела взгляд на стол. Постановление суда, диктофон, стопки старых дел. Герань на подоконнике, за ней — голубь, голубое небо, белые облака.
Она взяла диктофон, нажала кнопку. Красный огонек не зажегся — села батарейка. Инна улыбнулась, положила его в ящик стола. Память должна храниться в тишине.
Она открыла следующую папку. Дело № 4517. Молодой парень, двадцать три года, осужден за разбой. Срок — восемь лет. Отсидел четыре. В деле была жалоба матери, написанная корявым почерком: «Сына посадили ни за что, он просто проходил мимо, следователь сказал, что если не сознается, то добавят еще». Жалоба осталась без ответа, подшита в конец дела.
Инна сделала пометку в блокноте. Запросить материалы следствия, допросить свидетелей, найти того следователя.
Где-то в коридоре загудел пылесос — уборщица начала мыть полы. За окном заголосили птицы. Жизнь шла своим чередом.
Инна работала до самого вечера. Когда за окном начало темнеть, она собрала бумаги, закрыла папки, выключила настольную лампу. Диктофон в ящике стола лежал тихо, храня свою тайну.
Она вышла из здания, вдохнула прохладный вечерний воздух. Над городом висели легкие облака, подсвеченные заходящим солнцем. Где-то далеко гудела электричка.
Инна пошла к остановке. В кармане зазвонил телефон. Она достала его, посмотрела на экран — мамин брат, дядя Коля, звонил редко.
— Слушаю, дядь Коль.
— Ирочка, привет. Я тут подумал, может, приедешь на выходные? Давно не виделись. Яблоки в этом году уродились, варенья наварим, как мама любила.
Инна остановилась. Мама любила яблочное варенье. Варила его каждую осень, большими тазами, а потом они пили чай с вареньем и смотрели телевизор.
— Приеду, — сказала она. — В субботу с утра выезжаю.
— Вот и хорошо. Яблоки ждут. И я жду.
Он отключился. Инна убрала телефон, посмотрела на небо. Облака разошлись, и в просвете показалась первая звезда. Она загадала желание. Простое, человеческое — чтобы у всех всё было хорошо.
На остановке подошел автобус. Инна села у окна, прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном проплывали огни города, темные деревья, редкие прохожие.
Она думала об отце. О маме. О Коршунове и его дочке. О тех, чьи дела лежали на её столе и ждали справедливости. О том, что впереди еще много работы. И о том, что, наверное, это и есть счастье — знать, зачем ты просыпаешься по утрам.
Автобус тряхнуло на повороте, и Инна улыбнулась своим мыслям.
Дома она разогрела ужин, включила телевизор для фона и села за стол с книгой. Старый детектив, найденный в шкафу еще от мамы. Читать было легко и спокойно.
В десять вечера зазвонил телефон. Инна посмотрела — номер незнакомый, но городской.
— Слушаю.
— Ирина Ильинична? — голос женский, взволнованный. — Простите, что так поздно. Мне дали ваш номер в управлении. Сказали, вы помогаете таким, как мы. У меня сын... его посадили два года назад. Он не виноват. Я все бумаги собрала, но нигде не слушают. Можно прийти?
Инна отложила книгу.
— Можно, — сказала она твердо. — Приходите завтра. К десяти утра. Я буду на месте.
— Спасибо! — женщина всхлипнула в трубку. — Спасибо вам большое.
— Не за что. До завтра.
Инна нажала отбой, положила телефон на тумбочку. Посмотрела на книгу, на телевизор, на чай, остывающий в чашке.
Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место для справедливости.