9 Глава. (последняя).
Я сижу, облокотившись о стену, и не чувствую ничего, кроме пустоты и боли. Дверь в палату приоткрыта, и до меня доносятся обрывки фраз, писк приборов, тяжёлые шаги врачей. В ушах всё ещё звучит: «Запишите время смерти…»
Но реаниматолог не сдаётся. Он продолжает делать искусственное дыхание, ритмично надавливает на грудную клетку — раз, два, три… Компрессии следуют одна за другой, ровно, настойчиво. Врач рядом уже опустил руки, качает головой — кажется, он потерял надежду. Но реаниматолог упрямо продолжает:
Адреналин, 1 мг! Продолжаем массаж!
Я закрываю глаза и молюсь. Молюсь так, как никогда в жизни не молился. А я вообще никогда в своей жизни не молился.
— Пожалуйста, Настя, родная, любимая, живи… — шепчу одними губами. — Если ты выживешь, я всю жизнь посвящу тебе и детям. Ничего важнее вас у меня никогда не будет. Клянусь. Я буду лучшим отцом, лучшим мужем, я исправлю все ошибки… Только живи. Прошу тебя, живи…
В какой‑то момент я перестаю различать звуки — всё сливается в один гул. Руки дрожат, в горле ком, дышать тяжело. Я сжимаю кулаки до боли, будто это может помочь ей там, за дверью.
И вдруг — тихий, едва уловимый писк. Потом ещё один. Я открываю глаза и вижу, как на экране монитора появляется линия. Слабая, неровная, но она есть. Сердцебиение.
— Есть ритм! — резко бросает реаниматолог, — давление поднимается.
— Дыхание самостоятельное, — добавляет медсестра, — она дышит... сама.
Врач, который только что опустил руки, теперь склоняется над Настей, проверяет показатели.
— Состояние стабилизируется, — произносит он, и в голосе слышится удивление и облегчение, — она вышла из комы, она смогла. Пока не пришла в себя, но показатели улучшаются.
Я хочу броситься к ней, войти в палату, взять её за руку, но меня останавливают:
— Пока нельзя. Нужно наблюдать. Оставайтесь здесь.
Сижу, не веря своим ушам. Жива. Она жива. Слёзы сами катятся по щекам, я даже не пытаюсь их вытереть. Просто дышу — глубоко, судорожно, будто впервые за долгие годы.
Ко мне подходят Татьяна и дети. Они взволнованы, глаза полны тревоги. Анютка подходит ближе, смотрит на меня снизу вверх, замечает слёзы на моём лице. Её голос дрожит, когда она спрашивает:
— Папа, почему ты плачешь? Мама… мама умерла?
Ярик, стоящий рядом, тоже не выдерживает — по его щеке скатывается слеза. Он шмыгает носом, старается не показать, как ему страшно, но голос выдаёт:
— Пап, скажи, что с мамой всё хорошо… Пожалуйста.
Я встаю, опускаюсь перед ними на корточки, обнимаю их обоих, прижимаю к себе крепко‑крепко.
— Нет, малыши, мама не умерла, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно. — Всё хорошо, она жива. Её сердце бьётся, она дышит сама. Врачи помогли, она вышла из комы, но пока ещё не проснулась. Ей нужно время, чтобы набраться сил.
Аня всхлипывает и бросается мне на шею. Ярик тоже льнёт ближе, прячет лицо у меня на плече.
— Она поправится? — снова спрашивает он, поднимая глаза, — правда?
— Правда, — киваю я, — всё будет хорошо. Мы будем рядом, будем ждать, пока она откроет глаза. И когда она проснётся, мы скажем ей, как сильно её любим.
Татьяна подходит ближе, кладёт руку мне на плечо. В её глазах тоже слёзы.
— Я так рада, — шепчет она и обнимает меня, — так рада…
Мы стоим так несколько минут — я, дети и Татьяна. Втроём, вместе. Впервые я чувствую, что у меня есть семья. Настоящая, живая, сплочённая.
Из палаты выходит медсестра, улыбается:
— Состояние стабильное. Она в сознании, но пока очень слаба. Можно зайти ненадолго, но ненадолго и по одному.
Я киваю, глажу детей по головам:
— Сначала вы, а я следом.
Аня и Ярик, держась за руки, осторожно заходят в палату. Я остаюсь у двери, смотрю, как они подходят к кровати, как Аня берёт маму за руку и шепчет:
— Мама, мы здесь. Мы тебя так ждём, просыпайся быстрее…
Настя медленно открывает глаза, смотрит на них, пытается улыбнуться. Я вижу, как её пальцы чуть сжимают ладонь Ани. И в этот момент понимаю: всё, что было до — ошибки, боль, упущенное время — теперь не имеет значения. Есть только они. Моя семья. И я сделаю всё, чтобы больше никогда их не потерять.
— Спасибо, — шепчу я, глядя куда‑то вверх. — Спасибо, что дал нам второй шанс.
ЭПИЛОГ.
Просыпаюсь от тонкого аромата свежесваренного кофе — он проникает в спальню, обволакивает, манит вниз, на первый этаж. Потягиваюсь, провожу рукой по подушке рядом — Настя уже встала.
Спускаюсь по лестнице — ноги мягко проваливаются в густой ковёр, покрывающий ступени, шаги поглощаются плотной ворсистой текстурой, словно я иду не по дому, а по облаку. Захожу в столовую — картина, от которой на душе сразу теплеет: Настя сидит рядом с Анечкой, аккуратно заплетает ей косички, а Ярик тем временем сосредоточенно ест кашу за столом. Анечка сидит смирно, только изредка перебирает пальцами край скатерти, а её кудряшки послушно ложатся в руках мамы. Ярик, заметив меня, широко улыбается с набитым ртом, потом быстро проглатывает и говорит:
— Пап, каша с вареньем — самая вкусная!
Подхожу ближе, улыбаюсь Насте и целую её в висок:
— Почему не разбудила?
Настя поднимает на меня глаза, улыбается мягко, чуть виновато:
— Ты и так много работаешь, тебе надо отдыхать. Пусть хоть утро будет спокойным.
— Пап, — бормочет Анечка, чуть поворачивая голову, — можно ещё немного поспать? Ну пожалуйста…
Ярик кивает, откладывая ложку:
— Да, пап, ещё пять минуточек…
Настя мягко, но твёрдо качает головой, закрепляет последнюю заколку в косичке Анечки и нежно проводит рукой по её волосам:
— Пора собираться, мои хорошие. Уже почти восемь, а нам ещё столько всего успеть надо.
— Но мы хотим остаться дома! — хором протестуют дети.
Я присаживаюсь на корточки рядом с ними, проверяю их одежду, аккуратно поправляю воротнички:
— Сегодня остаться нельзя, — говорю спокойно и уверенно, — сегодня же первое сентября. У вас первый день в школе! Представляете, сколько всего интересного вас ждёт? Новые друзья, уроки, перемены… Разве можно такое пропустить?
Дети переглядываются, в их глазах постепенно гаснет сопротивление, просыпается любопытство.
Мы быстро заканчиваем сборы. Анечка берёт букет астр, Ярик — хризантемы. Настя проверяет, всё ли на месте, застёгивает Анечке курточку.
Выходим из дома. Я задерживаюсь на пороге, оглядываюсь на нашу уютную гостиную — за большим окном качели во дворе, клумба с астрами, которую Настя посадила. В груди — смесь гордости и безграничной любви.
Закрываю дверь — не просто щёлкаю замком, а делаю это медленно, плавно, почти ритуально. Ладонь на прохладной поверхности двери задерживается на мгновение дольше, чем нужно. В голове проносится мысль: «Вот он — момент перехода. Вчера они были малышами, а сегодня — школьники. Новый этап, новая глава».
Добро пожаловать в новую историю...
Они сообщили, что произошла ошибка. Несмотря на все контракты и гарантии, – ошибка.
Моя жена не беременна. А тот единственный генетический материал, что сохранился у меня после лечения, был использован для другой женщины. Чужой. Моя последняя надежда на продолжение рода теперь принадлежит незнакомке.
Мне нужно встретиться с ней. Сказать... Что именно? Что она носит моего ребёнка? Моего единственного ребёнка, который никогда уже не повторится? Что она держит в руках моё будущее, а я не имею на него никаких прав, кроме выстраданного отчаяния? У неё своя жизнь, свой муж. Она может отказаться от беременности, и тогда для меня всё закончится. Как просить её о том, что не имеет цены?