Я воюю со своим соседом (Все части)
Я воюю со своим соседом Ч.1
Я живу в Аппалачах. Я жила здесь всегда. И я всегда знала о «Древних» — духах, которые живут по соседству. Они тоже знают обо мне.
В детстве они пугали меня до смерти. Глаза, следящие из чащи деревьев, шепот, похожий на человеческие голоса, вплетенный в вой ветра... Когда птицы внезапно замолкают, ты остро ощущаешь: ты вторгся на чужую территорию, и тебе здесь не рады. Но, в отличие от людей, Древние не используют ружья для защиты. У них свои методы.
С возрастом я научилась их уважать. Это был их дом задолго до того, как он стал моим. Эти горы древнее, чем мы можем себе представить. Древнее костей, древнее самого моря. Если замереть и прислушаться, можно услышать, как говорит сама земля. Голосом без звука, обращаясь прямиком к твоей душе.
Когда мы с мужем купили этот участок, я сразу дала понять Древним: я буду здесь жить, это моя земля. Я оставляла им дары — молоко и сахар, плетеные корзины и резные амулеты, заговоренные так, как учила меня бабушка. Знания десяти поколений моей семьи.
А потом я поставила защиту. Гвозди, вынутые из углов старого дома, вымоченные в соли и благословленные моей собственной кровью. Мой муж не местный, ему это показалось дикостью, но он не спорил. Правда, от моего предложения включить и его в защитный круг он отказался. Мне это не понравилось, но заставлять я не стала.
Первый год он не верил в мои истории. До тех пор, пока вещи в доме не начали пропадать, возвращаясь только после того, как я выставляла миску молока с медом для того, кто жил с нами под одной крышей. Вслух муж ничего не признал, но он изменился. Он начал бояться леса.
Я твердила ему: бояться нечего, пока мы уважаем их, а они — нас. Но он отказывался выходить из дома после заката. Мы перестали жечь костры и смотреть на светлячков, когда небо цвета форелевого брюшка темнело и гасло. Я понимала его страх. Парализующий ужас от мысли, что за тобой наблюдает нечто, не поддающееся пониманию. Высший хищник знает, что ты ступил на его территорию, и может напасть в любой момент.
Но когда начались крики... тогда занервничала и я.
Я слышала их раньше. Похожие на женские, но странно нечеловеческие. Много лет я не чувствовала этого животного желания бежать без оглядки. Муж застыл, как кролик перед гончей. Я затащила его внутрь, заперла дверь, посыпала солью пороги и окна. Я верила в свои обереги, но это не значило, что я сильнее того, что бродило снаружи. Древние играют по своим правилам.
В голове всплыли слова отца: «Так женщины не кричат. Иди в дом». Он говорил это с таким лицом... будто спасал меня не от лисы или пумы, а от чего-то куда более страшного. Через два дня мы услышали, как в агонии кричит олень. Глаза отца потемнели, он повернулся к лесу спиной и весь следующий месяц держал дробовик у двери. Теперь так делала и я.
Мы прожили так полгода. Этот Дух не хотел мира. Он терроризировал мужа. Каждую ночь муж просыпался с криком, его разум медленно ломался. Я начала злиться. Я приносила щедрые дары: жженое мясо, медовый хлеб, домашнюю медовуху — всё это я оставляла за границей защиты. Но Дух ничего не принимал. К утру всё было испорчено и сгнило. Это был плевок мне в лицо. Это мой дом, и я не позволю мучить того, кого люблю.
А потом оно начало убивать моих кур. И я поняла: это война.
Я усилила защиту в десять раз, читала молитвы каждую ночь, призывала дружелюбных соседей на помощь. Мне не нравилось просить их — за это всегда приходится платить. Но я понимала: если я ничего не сделаю, эта Тварь убьет нас. Ей было мало нашего страха, она жаждала плоти. И курицы её больше не устраивали.
Впервые я увидела его спустя три года жизни здесь. Оно стояло у границы моего защитного круга. Оно не переступало черту, но словно прощупывало её. Описать его трудно, но я попробую.
Олени — это жертвы. Их глаза расположены по бокам головы, чтобы видеть опасность вокруг. Их ноги созданы для бега.
У этой твари всё было иначе.
Глаза посажены спереди. Как у хищника. Абсолютно черные, не отражающие свет фонаря. В холке оно было выше любого оленя, почти с иву, под которой стояло. Пасть была неправильной — длинный разрез, едва скрывающий острые зубы. Оно двигало головой как кошка, наклоняло её набок как пес, стрекотало как лисица. Но страшнее всего были ноги. Не тонкие и изящные, а мощные, мускулистые лапы убийцы. Оно рыло землю с такой яростью, что я поняла: с такой силой лучше не шутить. Рога на его голове были острее, чем задумала природа, а свисающие лохмотья кожи на них были пропитаны засохшей кровью. Я знала — эти рога растут прямо из черепа.
Тогда я совершила глупость. Муж крепко спал, измотанный работой и страхом. Я тихо выскользнула через заднюю дверь и пошла к Нему.
Оно удивилось. Отступило на пару шагов, следя за моими руками, ожидая револьвера с серебряными пулями. Но у меня была только свинина, оставшаяся с ужина. Я положила мясо на землю и палкой подтолкнула его за линию защиты. Тварь смотрела с интересом. Впервые она опустила голову и начала есть. Я приняла это за перемирие.
Я заговорила с ним. Представилась, назвала свой род, упомянула кости моих предков, лежащие в этой земле. И спросила прямо:
— Что тебе нужно?
Его голова дернулась, раздался щелчок, и зубы обнажились в жуткой ухмылке.
— Я хочу его.
Эти слова ошарашили меня. Мой муж? Чужак, который и мухи не обидел, который соблюдал все правила?
— Почему? — я даже не пыталась скрыть злость.
Голос, который ответил мне, не исходил из горла. Он поднимался по моему позвоночнику, голос могильной земли под ногами:
— Как хорошо ты знаешь человека, с которым связала судьбу? Много ли ты знаешь о его прошлом, о пути, который передали ему предки? Ты уверена, что он — хороший человек? Ты найдешь меня, когда примешь решение. Если не будет слишком поздно.
Оно посмотрело на меня в последний раз и растворилось в тени деревьев.
Я думала над его словами несколько дней. Говорила себе, что Тварь просто хочет свести меня с ума, заставить сомневаться. И если это был план — он сработал. Я больше не могла смотреть на мужа как раньше.
Я следила за каждым его движением. Я видела, как он срывается на мне из-за мелочей — раньше я винила в этом стресс из-за монстра. Я смотрела, как он пьет, чтобы забыться. Я видела, с какой яростью он рубит дрова, словно выпуская наружу зверя, сидящего внутри. Я слушала, что он бормочет во сне, и понимала: он говорит не с Духом. Он говорит с кем-то из своего прошлого.
Я начала думать: может быть, этот Дух — его расплата?
Месяц я не знала, что делать. Я сидела у границы защиты, ждала, что Тварь заговорит снова. Но она не приходила. Я чувствовала её присутствие, её взгляд во тьме, но она молчала.
Муж тоже стал параноиком. Я чувствую его взгляд на своей спине. Я вижу, как белеют костяшки его пальцев, когда он сжимает нож за ужином. Я вижу, как напрягаются его скулы, когда я говорю.
Я начинаю думать, что всё это время воевала не с тем врагом. И что изоляция, которую я считала спасением, станет моей могилой.
Прошлой ночью я разрушила защиту.
Это был импульс. Бабушка прокляла бы меня, если бы увидела. Под покровом ночи я выкопала заговоренные гвозди и почувствовала, как холод леса хлынул на участок. Я услышала стрекотание оленя с голосом лисицы.
И пошла спать.
Я не знаю, сколько мне осталось до конца этой войны. Я больше не знаю, на чьей я стороне. Я знаю только одно: я крепче сжимаю свой амулет и больше не сплю по ночам. Я смотрю в темноту и шепчусь с Духами, которых называю своими соседями.
Я воюю со своим соседом Ч.2
Мне кажется, моя жена — ведьма. Другого объяснения тому, что творится в этом доме и вокруг него, у меня просто нет.
Мы женаты почти пять лет. Переехали сюда четыре года назад. И с того самого момента наша жизнь превратилась в сплошной кошмар.
Когда я встретил Лотти, мы оба были молоды. Мне было 22, я только окончил колледж с дипломом по бизнесу и большими планами на жизнь. Я жил так, как требует этот мир: постоянная работа, гонка за показателями продаж. Я был популярен, вечно водил партнеров по ресторанам и барам. Сейчас всё это кажется таким… неважным.
Я встретил Лотти на городском фермерском рынке. Один из моих партнеров прознал, что у местного фермера есть земля и мощности для поставок новой молочной продукции в Аппалачи — почти нетронутый рынок, полный возможностей. Наши переговоры шли отлично, совет директоров дал добро, и так я оказался на том рынке.
Лотти бродила между прилавками, разглядывая каждую вещь с любопытством ребенка в магазине игрушек. Меня это заинтриговало. Я искренне не понимал, как можно найти что-то интересное на рынке, где продают только овощи да бабушкины лоскутные одеяла. И я подошел к ней.
В 22 года я считал себя чертовски хитрым и обаятельным, но, оглядываясь назад, понимаю: я вел себя как типичный городской сноб. Жизнь в горах, по крайней мере, вправила мне мозги в этом плане. Но почему-то она поддержала разговор. Она говорила об искусстве ручной работы, о традициях, о том, как важно через них сохранять связь с тем, что она называла «роднёй». Мне тогда казалось, что это какая-то хиппарская чушь. Это и была хиппарская чушь. Но всё же… меня это зацепило.
Я почувствовал то тепло в груди, которое возникает, когда понимаешь, что влюбился. Я пригласил её на свидание. Она не хотела оставаться в городе дольше необходимого, поэтому мы договорились встретиться в соседнем городке — из тех, где всего один светофор на всю округу. Это было похоже на шаг в другой, чужой мир.
Наши отношения развивались стремительно. Она рассказывала о своей семье, о наследии Аппалачей, обо всех этих фольклорных штучках, которые делала её бабуля. Её увлечённость была заразительна. Я никогда не видел человека, который горел бы чем-то так же сильно, как я горел своей карьерой, пусть даже темы у нас были разные.
О своей семье я почти не рассказывал. Она спрашивала, но я выстроил жесткую границу, и она, хоть и неохотно, её уважала. Я не хотел переживать прошлое заново и не хотел втягивать её во всё это.
Мы поженились через два года. А ещё через год купили этот проклятый дом.
Это она уговорила меня переехать в горы. Я не хотел. Я хотел жить в пригороде, откуда легко добираться до офиса. Но она настояла на большом участке земли, чтобы заниматься фермерством. Я поставил условие: если мы купим такую землю, помогать ей с хозяйством я не буду.
В итоге мы купили десять акров и ветхий домик посреди глуши. Мы были невероятно далеко от всех и вся. Центрального водоснабжения не было — воду качали прямо из колодца.
Сразу после переезда она начала вести себя странно, но я списал это на эйфорию от того, что у нас наконец-то свое жилье, а не съемная квартира. До этого она два года жила вдали от леса, так что я решил, что это просто облегчение. Я думал, мы оба привыкнем. Я ошибался.
В первую же неделю она попросила срезать прядь моих волос — чтобы потом закопать. Меня это дико напрягло, и я сказал твердое «нет». Она выглядела разочарованной, но коснулась моего лица, улыбнулась и сказала: «Ладно, милый». Она знает, что я таю от этого жеста. Позже в тот же день я увидел, как она закапывает четыре банки вдоль линии забора. На мой вопрос, что она делает, она ответила, что её бабуля говорила, что так должен делать каждый, кто въезжает в новый дом. Мне это показалось бредом, но у неё было полно странных аппалачских примет, так что я не придал этому значения.
Она постоянно твердила мне, что нужно уважать соседей, чтобы они уважали нас. Я думал, это очевидная вещь, и просто кивал, полагая, что так она сглаживает культурные различия и просит меня не быть «городским придурком». Я был вежлив, когда видел местных, и даже привозил им зеленый чай из города. Лотти казалась довольной. Я думал, что всё делаю правильно.
Через полгода я начал слышать звуки. Шепот под окнами, тихий стук во входную дверь. Лотти даже головы в ту сторону не поворачивала, просто говорила: «Не открывай дверь», когда я порывался пойти проверить. Меня бесило её спокойствие. Будто для неё это было нормой.
Ещё через пару месяцев я начал видеть всякое. Я был в ужасе. Думал, что схожу с ума. Иногда мне кажется, что так оно и есть.
Лотти тоже явно их видела. Всё, что она делала — это улыбалась и шла рассыпать птичий корм, словно подкармливала этих тварей. Мне становилось всё страшнее. Я боялся их, но ещё больше меня пугала навязчивая мысль, что это моя жена привела их сюда. Я стал бояться выходить на улицу.
Потом начались крики. Звучало как женский крик. Звучало как голос Лотти. В первый раз я услышал это, идя от машины к дому. Я замер, медленно повернулся к кромке леса, всматриваясь в темноту. Стояла мёртвая тишина. Лотти уже была на крыльце, и я почувствовал облегчение, что с ней всё в порядке, но тут меня осенило: если это не она, то какая женщина кричит на нашей земле?
Лотти схватила меня за локоть и буквально затащила внутрь. Я был в панике. А она спокойно ходила по дому и сыпала соль повсюду. Я спросил, какого черта она творит, и она посмотрела на меня так, что этот взгляд навсегда врезался мне в память.
— Так женщины не кричат, — сказала она.
Её глаза были темнее обычного, и в них читалось, что мы в опасности. Я ей поверил. Я бросился через весь дом, схватил наше ружье, проверил, заряжено ли оно, и, дрожа, встал у двери. Не знаю, что бы я сделал. Я ни разу в жизни не стрелял.
Лотти мягко забрала у меня ружье и поставила его у двери. Той ночью я не спал. Думаю, Лотти тоже, хотя сказать наверняка было трудно — я сидел и пялился на дверь, пока она лежала в постели.
У Лотти начали пропадать куры. Она была в ярости. Постоянно бормотала про «эту тварь» и говорила, что если оно не хочет с ней «работать», то пусть убирается. К тому моменту я не спал нормально уже несколько месяцев. Мои сны превратились в кошмары: обрывки детства, взрослая жизнь и те твари, которых я видел наяву.
Её фраза зацепила меня. Я долго думал над этим. Что она имела в виду под «работать с ней»? Неужели всё, что я видел, сотрудничает с ней? Что вообще значит это сотрудничество?
Я перестал ей доверять. Особенно когда слышал, как она выходит на улицу по ночам. Она думала, что я сплю. Я слышал, как она разговаривает с кем-то в темноте. И я слышал голоса в ответ. Я не знал, злиться мне или бояться.
Я стал раздражительным, начал срываться. Мне это не нравится. Мой отец не был хорошим человеком, и каждый раз, огрызаясь на неё, я чувствую, что превращаюсь в него. Я не хочу быть им.
Он… Моей мамы больше нет из-за него. Он был болен. Я начинаю думать, не передал ли он эту болезнь мне? Вдруг всё, что я вижу — нереально, и я такой же безумец, как и мой отец? Я не понимаю. Я ведь обещал себе, что никогда не стану таким, как он.
Я начал больше пить. Это единственный способ уснуть. Она смотрит, как я пью, с таким заботливым и мягким выражением лица, будто не она устроила мне эти три года ада.
Спустя три года я нашел психотерапевта. Мой терапевт обеспокоена. Она знает историю моей семьи и заговорила о таблетках. Наверное, таблетки — это хорошо, но я до смерти боюсь, что если приму их, то однажды проснусь, а эти твари уже внутри дома.
Я нашел странные мешочки с травами у себя под подушкой. И тогда я всё понял. Моя жена — ведьма. Она ведьма, и она работает с демонами. Те существа, которых я так боялся, уже давно здесь, и моя жена встречает их с распростертыми объятиями.
Я не религиозный человек. Знаю, это звучит безумно. Но месяц назад она вышла ночью во двор, и я кое-что увидел. Этому нет атеистического объяснения.
Она сидела на траве под… этим. Это точно был демон. Оно было похоже на оленя, но настолько искажённого, неправильного, что я даже описать не могу. Мне кажется, оно заметило, что я смотрю. Наши взгляды встретились, и оно исчезло. Эти глаза теперь преследуют меня во снах. Четыре года эти чёрные, как смола, глаза терроризируют меня. Лотти повернула голову к дому, и я просто нырнул под кухонную раковину. Не знаю почему, но я не хотел, чтобы она меня увидела. Интуиция подсказывала, что это плохая идея.
Я снова притворился спящим, чтобы не вызвать подозрений, когда она вернется. С тех пор она ведет себя странно. Она смотрит на меня так, будто я опасен. Или, может быть, как на кого-то, кого готовят в жертву. Я стал чаще рубить дрова, чтобы хоть как-то снять стресс. По крайней мере, это поможет нарастить мышцы на случай, если эта тварь нападет.
Я не знаю, что делать. Что вообще делают в таких ситуациях?! Развод? Да, я уверен, фраза «Ваша честь, я хочу развестись, потому что моя жена — ведьма» отлично прозвучит в суде.
Я не знаю. Я в отчаянии. Я чувствую, что умру в этом месте. Мне кажется, я здесь и умру. Мне нужна помощь. Пожалуйста.
Я воюю со своим соседом Ч.3 (Финал)
Я убила своего мужа.
Он мертв. Любовь всей моей жизни, песня в моей груди, лента в моих волосах — он мертв. И я его убила.
Прошел месяц с тех пор, как я разрушила свои обереги. С тех пор, как я сидела на той холодной земле и рыла ее, пока грязь под ногтями не стала казаться частью моих собственных рук. С тех пор, как я взяла ту банку и швырнула ее в бурный ручей, разбивая вдребезги любую надежду защитить жизнь, которой жила последние шесть лет. С тех пор, как воды смыли то, что осталось от моего сердца.
На прошлой неделе он вернулся домой. Его зеленые, как лес, глаза были красными и опухшими от слез — он плакал всю дорогу. Чудо, что он не разбился и не слетел с того обрыва со сломанным ограждением. Прошла неделя с тех пор, как он вернулся, и я обняла его в последний раз.
Он пришел позже обычного, влетев в дверь так, будто за ним гнались. На секунду я даже подумала, что так оно и было. А потом он начал собирать сумку. Он запихивал туда вещи резкими, паническими, лихорадочными движениями. Эти зеленые глаза, когда-то полные доброты и решимости, теперь были сосредоточены только на одном — на побеге.
Я спросила, что он делает. Он вскинул на меня взгляд, будто вообще забыл, что он не единственное живое существо в этом доме. Будто он не единственный человек. Его русые волосы, которые он всегда так тщательно причесывал перед работой, были растрепаны. Местами не хватало прядей — видимо, он вырвал их из-за стресса за последние несколько лет.
— Я ухожу, — он поперхнулся этими словами, и я не могла понять, от злости или от страха. Меня саму начало трясти, хотя я не знала почему. Я все для себя решила еще несколько недель назад, когда мои ноги кровоточили, и кровь смешивалась с водой, создавая сине-красные водовороты.
И тут он сорвался. Швырнул в меня баночку с таблетками — оранжевый, почти пустой пузырек с его именем, Грейсон. Дозировка: два раза в день с интервалом в двенадцать часов. Я была сбита с толку и напугана. Он молчал, продолжая собирать вещи.
— Что это? — Мои психиатрические таблетки. Они должны были... — его голос сорвался, на глаза навернулись слезы. — Они должны были меня починить. Но не помогли. Я не могу здесь оставаться.
Он стал собираться медленнее. Его руки тряслись от груза двадцати лет стресса и бессонных ночей. Плач перешел в рыдания. Его тело содрогалось, и он рухнул на лоскутное одеяло, которое моя бабушка подарила нам на свадьбу. Он вцепился в него с таким горем, что я в ту же секунду оказалась рядом. Мои инстинкты все еще были настороже: я не была уверена, уловка ли это, или начало конца. Поэтому я была готова отскочить в любой момент.
Он лежал, позволяя мне обнимать его, съежившись в комочек и пряча от меня лицо. Я видела его таким только после ночных кошмаров в последние несколько лет. В груди защемило от любви, которая, как мне казалось, умерла месяц назад. Так мы и сидели.
Я обнимала его почти час. Мое тело расслабилось, подстраиваясь под его изгибы; я гладила его по спине и перебирала волосы. Когда он, наконец, заговорил, его голос был хриплым и тихим — он словно боялся слов, слетающих с губ.
И он рассказал мне свою историю.
Его отец был больным человеком. Душевный недуг заставлял его сомневаться в том, что происходит на самом деле. Все началось с шепота, который преследовал его мысли и чувства, с теней, мелькавших на краю зрения. Он злился на Грейсона, обвиняя его в том, что тот специально шепчет, а потом врет, чтобы избежать наказания. Грейсон провел много ночей в месте, которое его отец называл "комнатой наказаний". Он не стал объяснять, что это значило.
Паранойя и недоверие отца росли по мере того, как он начал видеть существ, мелькавших на краю его зрения. Если посмотреть на них прямо, они исчезали. Но его ярость росла вдвое быстрее страха. Мать Грейсона пыталась успокоить мужа, но все было без толку.
Она пыталась найти для него помощь. Он отказывался. Говорил, что с его разумом все в порядке, а вот с семьей, которая так над ним издевается, что-то не так.
Грейсону было десять, когда это случилось. Мама велела ему бежать, и он послушался. Спрятался в шкафу в их спальне, забившись в маленький форт, который мама помогла ему построить из старых одеял и шарфов.
Он слышал ее крик. Слышал оглушающую тишину после. Слышал, как отец впервые за много лет вернулся в реальность. Слышал, как он сломался. Только тогда он рискнул выбраться из своего убежища. И только тогда он увидел свою мать.
Он рассказывал все это дрожащим голосом. Его трясло так, будто он все еще был там.
— Это происходит со мной, Лотти. Я слышу шепот. Я вижу какие-то вещи. Ты знаешь об этом, я просто не рассказывал тебе остального. Вот почему это... вот почему это стало для меня такой пыткой. Я лечусь. Я хожу к терапевту. Она прописала мне эти таблетки месяц назад. Они должны были... — он снова зарыдал.
— Они не избавили тебя от видений и шепота, — мягко сказала я, наконец осознав, что именно хэйнты — эти злые лесные духи — творили с моим любимым. Он уткнулся лицом мне в грудь, кивнул и прижал к себе еще крепче.
— Хуже всего то, что я не могу доверять даже тебе.
Он сжал меня еще сильнее. Мой пульс подскочил, и страх сковал меня своей холодной, железной хваткой. Он сунул руку под подушку и вытащил маленький мешочек, который я положила туда два года назад. Грейсон сел и уставился на него. В его глазах читались грусть и неуверенность, а на лбу залегла морщинка страха.
Я рассмеялась. Рассмеялась громко — тем смехом, от которого перехватывает дыхание и болит живот.
— Лоретта Мэй, это не смешно. Я знаю, чем ты занимаешься. Я знаю, что это какое-то колдовство, и что ты выходишь по ночам и разговариваешь с этими штуками. Я знаю, что ты их видишь, я знаю... — он замолчал, когда я его перебила.
— Грейсон, открой мешочек и понюхай. — Что? — Открой и понюхай. — Я не понимаю. При чем тут запах?
Мое тело снова сотряс приступ смеха. — Это лаванда. — И что? — Ее запах помогает уснуть.
Он потрясенно уставился на меня, словно только что узнал, что цветы могут успокаивать. — А еще я ни с кем не разговариваю по ночам. Я молюсь и обхожу участок, чтобы убедиться, что всё в порядке.
На его лице застыло неописуемое недоверие. Он смотрел на меня так, будто всю его картину мира только что перечеркнули и переписали заново. Я продолжала смеяться, пока он не засмеялся в ответ, бурча, что это вообще-то не смешно: он правда боялся, что я ведьма, которая его прокляла, и что именно из-за этого ему снятся кошмары. Мы хохотали от души минут двадцать, подшучивая друг над другом и украдкой целуясь. Казалось, мы снова молодожены.
Когда мы оба немного успокоились, я подробнее объяснила ему традиции, которые передались мне по наследству. Он знал, что я суеверна, но никогда до конца не понимал, почему это так важно. Он слушал в полном молчании, застыв как статуя, нахмурив брови. Я объяснила ему природу хэйнтов. Сказала, что он не сумасшедший, и что эти духи действительно существуют. Я спросила, как он мог этого не понять, когда я рассказывала про «соседей», и он посмотрел на меня с крайним изумлением:
— Я ДУМАЛ, ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ НАШИХ НАСТОЯЩИХ СОСЕДЕЙ?! ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, Я ПОТРАТИЛ СОТНИ ДОЛЛАРОВ НА ЗЕЛЕНЫЙ ЧАЙ ДЛЯ НИХ ЗА ЭТИ ГОДЫ, И ЭТО ДАЖЕ НЕ ТЕ СОСЕДИ?!
И мы снова покатились со смеху. Я удивилась, как легко он это воспринял, учитывая обстоятельства. Улыбка моего лучезарного мальчика наконец-то вернулась. Широкая, обнажающая зубы, со слегка кривым вторым зубом слева, как и всегда. Я и не понимала, как сильно скучала по этой улыбке.
Я так старалась ее вернуть... но все оказалось напрасно.
После этого мы проговорили еще пару часов, пока истощение окончательно не взяло верх над его измученным телом. Он уснул у меня на груди, и на этот раз его не мучили кошмары. Он спал глубоко и спокойно, обняв меня за талию, словно не хотел отпускать даже во сне.
Я долго смотрела на него, обнимая и вспоминая всё то время, что мы любили друг друга. Я много думала о боли, которую он вынес. Он вырос в совсем другой культуре — там, где народные поверья оставались просто сказками, — и потому ему и в голову не приходило, что они могут оказаться правдой и управлять каждым нашим шагом.
Именно тогда я вспомнила слова хэйнта в облике оленя. А точнее — отсутствие слов. Он ничего не говорил мне о Грейсоне напрямую. Он просто посеял семена сомнений глубоко в моем разуме и сердце — настолько глубоко, что обереги, которые четыре года не пускали его на наш участок, теперь покоились на дне реки, уничтоженные очищающей водой.
Я вскочила с кровати, лихорадочно пытаясь найти еще банки и хоть что-нибудь, что могло бы защитить дом. Грейсон резко проснулся и, сбитый с толку, ничего не понимая, начал ходить за мной по дому.
— Мои обереги уничтожены. Его лицо побледнело. Он спрашивал, что мне нужно, стоит ли позвонить бабушке, что делать. Я велела ему посыпать солью окна и двери.
Мы оба замерли как вкопанные, когда услышали крик.
Грейсон быстрее бросился сыпать соль у дверных проемов, но отпрянул назад, когда в парадную дверь начали стучать. Мои руки двигались так быстро, как только могли. Дрожа, я прижала нож к левой ладони и ахнула от боли. Моя кровь капала в банки. Грейсон отчаянно пытался остановить кровотечение, но я отругала его и велела не мешать мне работать. Я запечатала их, прочитала молитву над крышками и бросилась бежать к задней двери.
Он кричал на меня. Мое солнышко умолял меня не выходить туда, пока эта тварь так близко. У моего разума была только одна цель, и она не касалась моей собственной безопасности. Тварь хотела забрать его.
Я бросилась к линии забора, выгребла когтями неглубокую ямку в земле и засунула туда первую банку. Земля под ногами была теплой и пульсирующей. Она жила духами моих предков и соседей, которые приняли мое предложение о дружбе. Когда я побежала к следующему углу, земля буквально толкала меня вперед, заставляя ноги перебирать быстрее, чем это вообще возможно для человеческого тела.
На втором углу земля уже разверзлась, расходясь в стороны с влажным чавканьем. Я прокричала слова благодарности, с силой вгоняя банку вниз, и земля поглотила ее целиком. Я уже собиралась бежать к следующему углу, когда увидела его.
Грейсон был во дворе. Он кричал, чтобы я бежала. В руках он сжимал то дурацкое ружье, которое досталось мне от отца — держал его так крепко, словно и не был городским парнем, не умеющим даже стрелять из пневматики.
А над ним возвышался олень. Он больше не стоял на четырех лапах и утратил всю оленью грацию. Но это, несомненно, была та же самая тварь. Его челюсть была вывихнута, и ряды острых зазубренных зубов уходили далеко вглубь пасти. И тогда я поняла: он не говорил со мной словами потому, что его зубы росли глубоко в эту темную бездну.
Гортанный крик, вырвавшийся из его слишком длинной шеи, был влажным, хрипящим и чудовищным. Я оцепенела.
Грейсон вскинул ружье. Он успел выстрелить лишь один раз, прежде чем тварь обрушилась на него.
Мир словно замедлился.
Я вышла из ступора, когда земля подо мной содрогнулась, толкая меня вперед. Я бросилась бежать к хэйнту, к моему любимому. Я знала, что ничего не смогу сделать, но черта с два я бы не попыталась.
Я схватила его жуткую лапу. На ощупь она казалась наждачной бумагой, смешанной с влажной плотью раздутого трупа. Тварь отшвырнула меня назад, оставив глубокую рваную рану на моей груди. Я споткнулась, поднялась и снова бросилась на нее, полная решимости не дать этому монстру победить.
Монстр резко повернул ко мне голову. Пасть захлопнулась, и он снова стал почти тем же самым оленем, каким я встретила его в ту роковую ночь. Он засмеялся надо мной. Я чувствовала его смех.
— Ты сделала свой выбор. Ты сама нашла меня, Лоретта. Слишком поздно.
Я сделала то, что сделала бы любая женщина из Аппалачей в такой ситуации. Я съездила ему по морде.
Мой хук пришелся прямо по носу. От неожиданности тварь пошатнулась назад. Земля снова пришла в движение, отталкивая монстра еще дальше.
— Я Лотти, ублюдок.
Он снова рассмеялся, но уже с возмущением. — Мы еще встретимся. А затем он исчез.
Я обнимала своего мужчину. Свою любовь. Свое солнце, свой звездный свет, воду, что дает миру жизнь, эти зеленые глаза, глубокие, как лес в разгар лета. Я умоляла его остаться. Кричала, звала на помощь. Снова умоляла. Он коснулся моего лица и улыбнулся в последний раз. Улыбнулся той самой широкой улыбкой, показав все зубы — только теперь его кривой зуб был отколот и залит кровью. А потом его не стало.
Мои соседи-люди, должно быть, услышали шум и вызвали шерифа. Ему пришлось силой оттаскивать меня от Грейсона. Я не могла дышать, не видела ничего, кроме его глаз, в которых больше не было света половины моей души.
Прошла неделя. Неделя с тех пор, как я убила своего мужа. С тех пор, как я держала его на руках, пока он истекал кровью. С тех пор, как шериф выслушал мой рассказ — а он вырос вместе со мной и знал, что это правда. Прошла неделя с тех пор, как в официальном заключении о смерти написали: «нападение медведя».
Прошла неделя с тех пор, как я решила свою судьбу. Я на войне со своим «соседом». Я выбрала сторону, и я больше не сплю. И, черт возьми, я позабочусь о том, чтобы он тоже больше не спал.
Понравилась история? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые:
💎 Boosty (Ранний доступ и эксклюзивы)
Также истории есть здесь:
• 🎬 VK Видео
• 🎞 Rutube
Автор оригинала: u/I_go_by_kk