Вообразите комнату, в которой с потолка все время капает вода. Штукатурка отваливается кусками, обнажая старые кирпичи. На столе лежит надкушенное яблоко, а в зеркале отражается не ваше лицо, а чья-то тень.
Жутко? А для него это был уют. Андрей Тарковский создал мир, в котором сырость и разруха казались прекраснее дворцов. Он умел снимать так, что зритель кожей чувствовал ветер на экране.
Но за этой магией скрывалась настоящая война. Не на поле боя, а в душных кабинетах Госкино. Это история о том, как система пошагово, ломала хребет главному визионеру XX века.
Детство, опаленное войной
Чтобы понять Тарковского, нужно отмотать пленку назад. В детство. Он не просто так снимал горящие дома.
Андрей рос без отца - поэт Арсений Тарковский ушел из семьи, когда мальчику было три года. Эта травма, эта зияющая пустота будет сквозить в каждом его кадре. В «Зеркале» он буквально реконструирует свои воспоминания, заставляя мать играть саму себя.
Ты помнишь, как горел сарай? - спрашивал он сестру. Она помнила. И мы теперь помним.
Он был хулиганом. Стилягой. Носил яркие пиджаки, слушал джаз и мог запросто ввязаться в драку в московской подворотне. Кто бы мог вообразить, что этот пижон станет совестью нации?
ВГИК его переломал. Или, вообще, собрал заново. Там, в мастерской Михаила Ромма, он понял главное: кино - это не развлечение. Это исповедь. А исповедоваться в СССР было опасно.
«Рублёв»: Крестный путь
1966 год. На «Мосфильме» паника. Молодой режиссер сдал картину «Андрей Рублёв». Чиновники ожидали увидеть патриотический лубок о великом иконописце. А увидели грязь, кровь, языческие оргии и выколотые глаза.
Это что, история Руси?! - визжал на худсовете один из партийных боссов, брызгая слюной. - Вы показываете наших предков дикарями!
Тарковский сидел бледный, сжимая под столом кулаки. Он не пытался очернить историю. Он пытался показать, из какого навоза растут цветы духа.
Фильм положили на полку. Не просто отложили премьеру, а по факту арестовали. Пять лет «Рублёв» лежал в железном ящике.
Режиссера заставляли резать «по живому». - Уберите сцену с коровой! Она горит слишком натурально! - Уберите скомороха! - Сократите насилие!
Он боролся за каждый метр пленки. Он писал письма, обивал пороги. В это время за границей фильм уже стал легендой. Копии вывозили нелегально, показывали на закрытых фестивалях. Мир аплодировал, а на родине Тарковский занимал трешку до зарплаты.
Когда в 1971 году фильм все-таки выпустили, это была победа. Пиррова победа. Ему дали понять: «Мы тебя терпим. Пока».
«Солярис» и скандал с Лемом
Власти нужен был «наш ответ Кубрику». Американцы сняли «Космическую одиссею 2001 года», и СССР должен был доказать, что мы в космосе главные. Тарковскому дали добро на экранизацию «Соляриса» Станислава Лема.
Чиновники думали, это будет героическая фантастика. Ракеты, скафандры, покорение миров. Наивные.
Тарковский снял фильм не о космосе. Он снял фильм о Земле. О том, что человеку не нужен космос, человеку нужен человек.
Станислав Лем, приехав в Москву и увидев сценарий, пришел в ярость. - Вы сделали из моего романа «Преступление и наказание» в космосе! - бушевал польский фантаст. - Где Океан? Где наука? У вас одни рефлексии!
Вы просто не понимаете сути кино, - холодно парировал Андрей. Они рассорились насмерть. Лем хлопал дверьми, обзывал Тарковского «дураком», но фильм вышел.
И снова удар. Канны. Гран-при. Триумф. А в Москве - тишина. Никаких премий, никаких званий. Ему ясно дали понять: ты чужой.
Исповедь у «Зеркала»
«Зеркало» стало точкой невозврата. Это был уже не фильм, а сеанс психоанализа. Бессюжетный поток сознания, сны, стихи отца, хроника войны.
На премьере люди выходили из зала. - Что за бред? - шипели в гардеробе. - Верните деньги!
Председатель Госкино Филипп Ермаш потирал руки. - Видите, товарищ Тарковский? Народ вас не понимает. Вы снимаете элитарную чушь.
Ермаш ненавидел Тарковского. Лично. Ему претило, что этот «заумный интеллигент» не прогибается. Ермаш создал систему удушения: не запрещать напрямую, а делать работу невыносимой.
Дайте пленку «Кодак», - просил оператор Рерберг. - У нас только отечественная «Свема», - усмехался чиновник. - Но она бракованная! - Другой нет.
Тарковский был на грани нервного срыва. Но тут начали приходить письма. Простые люди - инженеры, уборщицы, учителя - писали на студию. «Спасибо вам. Я посмотрел "Зеркало" и впервые в жизни поговорил с матерью по душам». «Я увидела на экране свою жизнь».
Это держало его на плаву. Он знал: его зритель жив.
Проклятие «Сталкера»
История создания «Сталкера» достойна отдельного триллера. Это был ад.
Снимали в Таджикистане. Землетрясение. Группу эвакуируют. Меняют локацию. Едут в Эстонию. Снимают половину фильма. Проявляют пленку на «Мосфильме»... и она вся черная. Брак.
Тысячи метров уникального материала погибли. Поговаривали, что это была диверсия. Что кто-то в лаборатории специально изменил режим проявки, чтобы уничтожить труд режиссера. Доказать это невозможно, но Тарковский был уверен: ему мстят.
У него случился инфаркт. Любой другой сдался бы. Запил. Ушел из профессии. Тарковский вернулся. Он выбил новые деньги (неслыханная наглость!) и переснял фильм с нуля. С другими актерами, с другой концепцией.
Место съемок под Таллином было зловещим. Старая гидроэлектростанция на реке Ягала. Рядом - целлюлозно-бумажный комбинат, сливавший в реку химикаты. Вода была покрыта маслянистой пеной. Снег пах бензином. - Какая фактура! - восхищался Андрей.
Он заставлял актеров часами лежать в этой грязи. Он сам стоял по колено в отравленной воде. Тогда никто не знал, что эта «фактура» убьет их. Анатолий Солоницын умрет от рака легких. Лариса Тарковская (жена) - от рака. Сам Андрей - от рака легких.
Зона забрала их всех. В обмен на шедевр.
В фильме есть кадр: листок календаря под водой. Дата - 28 декабря. Андрей Тарковский умрет 29 декабря. Ошибка всего в один день. Он предсказал свою смерть? Или Зона действительно существовала?
Итальянская ловушка
1982 год. Тарковский уезжает в Италию снимать «Ностальгию». Власть выпускает его со скрипом. - Езжайте, Андрей Арсеньевич, покажите загнивающий Запад, - напутствовали в КГБ.
Но они подстраховались. Жену Ларису выпустили, а сына Андрея и тещу оставили в Союзе. Классический прием спецслужб: заложники.
Италия встретила его солнцем и вином. Но он снимал туман. Русский автор Горчаков (Олег Янковский) бродит по Италии и умирает от тоски. Не по березкам, нет. По той самой, больной, неустроенной духовности, которую нельзя увезти в чемодане.
Янковский играет человека, который пытается пронести зажженную свечу через пустой бассейн. Ветер задувает пламя. Он возвращается. Зажигает. Идет снова. Операторы умоляли разрезать сцену монтажом. Пленка кончалась, нервы сдавали. - Снимем одним куском, - процедил Тарковский. - Иначе в этом нет правды.
Девять минут экранного времени. Янковский идет, прикрывая огонек полой пальто. У него дрожат руки. Он падает, встает, но несет этот свет. Знаете, о чем эта сцена? Это не про бассейн. Это про самого Тарковского. Он всю жизнь нес этот дрожащий огонек искусства сквозь ледяной ветер советской цензуры. Боялся, что задуют. И все-таки донес.
Бондарчук и «Каннский заговор»
Канны, 1983 год. «Ностальгия» - абсолютный фаворит. Весь фестивальный дворец уверен: «Золотая пальмовая ветвь» уедет к русскому гению. Критики пишут восторженные рецензии, западная пресса носит Тарковского на руках.
Но тут в игру вступает Сергей Бондарчук.
Официальный представитель советского кино, режиссер монументальной «Войны и мира», он прилетел в Канны не просто так. У него была четкая задача от партии: не дать Тарковскому победить. Почему? Потому что триумф эмигранта (пусть пока и формально советского гражданина) был бы пощечиной системе.
Бондарчук, входящий в жюри, развил бешеную деятельность. Он давил, угрожал скандалом, шантажировал организаторов тем, что СССР бойкотирует фестиваль в будущем. - Этот фильм антисоветский! - гремел он в кулуарах. - Вы оскорбляете нашу страну, награждая предателя!
Жюри дрогнуло. Главный приз отдали японцам («Легенда о Нараяме»). Тарковскому кинули кость - приз за режиссуру. Поделив его, кстати, с Робером Брессоном.
Для Андрея Арсеньевича это был удар под дых. Он стоял на сцене бледный, с вымученной улыбкой. Он понял: Родина приехала за тридевять земель, чтобы поставить ему подножку. Это был сигнал: возвращаться нельзя. Там его уничтожат. Сотрут в порошок, как стирают неудачные дубли.
Точка невозврата: Милан, 1984
Решение далось ему страшно. Он не был диссидентом в привычном смысле. Он не хотел бороться с режимом, он хотел просто снимать кино. Но выбора не оставили.
Июль 1984 года. Милан. Пресс-конференция. Зал набит битком. Вспышки камер слепят глаза. Тарковский берет микрофон. Голос срывается, но звучит твердо: - Я принял решение остаться на Западе. Я русский человек и останусь им до конца. Но в Советском Союзе я не могу работать.
В Москве реакция была мгновенной. Его имя вычеркнули отовсюду. В энциклопедиях - пустое место. В кинотеатрах - сняли афиши. Даже упоминать его фамилию в прессе запретили. Человека стерли ластиком. Как будто и не было никогда «Андрея Рублёва», «Иванова детства», «Зеркала».
Но самое страшное было в другом. В Москве остался сын. Андрюша. И теща. Власть решила мстить через ребенка.
Заложник системы
Вообразите цинизм этих людей. Великий режиссер просит, умоляет, требует разрешить сыну выезд. Ему отвечают отписками. - У мальчика учеба, он не может прерывать образование, - издевательски писали чиновники.
Пять лет отец и сын не видели друг друга. Пять лет! Тарковский в Европе сходил с ума от тоски. Он писал письма Горбачеву, Рейгану, Миттерану. - Верните мне сына! - кричал он в каждом интервью.
Андрюша рос в Москве заложником. Ему не давали визу. КГБ использовало подростка как рычаг давления: «Вернись, покайся, и увидишь сына». Но Тарковский знал: если вернется - это конец. И для него, и для его искусства. Он выбрал свободу творчества, заплатив за нее разлукой. Эта рана не заживала до самого конца.
«Жертвоприношение»: Пожар, который пришлось повторить
Швеция. Остров Готланд. Те самые пейзажи, где снимал свои шедевры Ингмар Бергман. Бергман боготворил Тарковского, называл его величайшим режиссером современности. Он отдал ему свою съемочную группу, своего любимого оператора Свена Нюквиста и актера Эрланда Юзефсона.
Тарковский снимает «Жертвоприношение». Фильм-завещание. Повествование пророческое: герой, Александр, узнает о начале ядерной войны. Он дает обет Богу: если мир спасется, он пожертвует всем, что у него есть. Своим домом, семьей, голосом. Мир спасен. И Александр сжигает свой дом.
Кульминация фильма - пожар. Дом строили несколько месяцев. Это была настоящая, полноценная постройка, наполненная вещами, памятью. На съемку выделили огромные деньги. Установили три камеры. - Мотор! - скомандовал Тарковский.
Дом вспыхнул. Пламя взметнулось в небо. Актеры играли на пределе возможностей, плакали, кричали. Дом сгорел дотла за шесть минут. И тут оператор Нюквист побледнел. - Камера... она сломалась. Пленку заело.
Катастрофа. Бюджет кончился. Дома нет. Финала нет. Любой другой режиссер смонтировал бы из того, что сняли вспомогательные камеры. Или изменил бы сценарий. Но не Тарковский. - Мы построим дом заново. И сожжем его снова, - отрезал он.
Продюсеры хватались за сердце. Но деньги нашли. Дом отстроили за две недели (вместо трех месяцев!). И сожгли второй раз. Тот самый дубль, который видим в фильме - это результат невероятного, нечеловеческого упрямства гения. Он не мог солгать зрителю. Даже если ради правды нужно было сжечь миллионы крон.
Последний диагноз
Конец 1985 года. Монтаж «Жертвоприношения» почти закончен. Тарковский чувствует постоянную усталость, кашель не проходит. - Наверное, бронхит, - отмахивался он.
Врачи в Париже сделали рентген. И отвели глаза. Рак легких. Терминальная стадия. Метастазы везде. Ему было всего 53 года.
Врачи сказали: это последствия «Сталкера». Та самая отравленная река, та самая химическая пена. Зона достала его и здесь, в благополучной Европе.
Он угасал стремительно. Марина Влади, жена Высоцкого, помогала искать лучших врачей, выбивала лекарства. Мэрия Парижа выделила квартиру. Но спасать было уже нечего. Единственное, что держало его на этом свете - надежда увидеть сына.
Президент Франции Франсуа Миттеран лично написал Горбачеву письмо: «Позвольте отцу проститься с сыном. Это вопрос гуманизма». Горбачев, который уже начал Перестройку, не мог отказать.
Андрюшу и бабушку посадили в самолет. Когда они вошли в палату, Тарковский плакал. Он был уже очень слаб, почти не говорил. Но он успел. Успел обнять, успел посмотреть в глаза.
Финал
29 декабря 1986 года. Париж. Андрей Тарковский умер во сне. В этот момент в Москве, в его пустой квартире, сами собой остановились старинные часы. Родственники уверяют, что это правда.
Хоронили его на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Там, где лежат Бунин, Нуреев, Галич. Священник читал молитву, а с неба падал мокрый снег. Такой же, как в его фильмах. Казалось, сама природа устроила последние декорации для Мастера.
На скромном надгробии выбили надпись: «Человеку, который увидел Ангела».
Что мы потеряли?
Прошло почти 40 лет. Советский Союз рухнул. Цензоры, запрещавшие «Рублёва», забыты. Филиппа Ермаша никто не помнит. А Тарковский остался.
Его фильмы сегодня смотрятся так, будто сняты вчера. Они про нас. Про наш страх, про нашу неустроенность, про поиск Бога в пустоте. Но страшно подумать, чего мы лишились.
Он мечтал снять «Гамлета». Хотел экранизировать «Идиота» Достоевского. Писал сценарий о Святом Антонии. Это были бы шедевры, которые перевернули бы мировое кино. Но система украла у него время, здоровье и силы.
Власть думала, что наказывает диссидента. А наказала нас с вами. Мы никогда не увидим эти фильмы.
Но у нас осталось «Зеркало». Если вам станет тоскливо, если покажется, что мир сходит с ума - просто включите этот фильм. Посмотрите на ветер в поле гречихи. Послушайте стихи Арсения Тарковского. И вы поймете: пока мы помним это, мы живы.