В праве и этике ключевой принцип - личная вина. Палач, который убивает, и случайный прохожий, просто живущий в той же стране, несут совершенно разную ответственность. Именно поэтому после Нюрнбергского процесса судили конкретных людей, а не "целый народ". Когда виноваты объявляются "все", в итоге не виноват никто. Размытие ответственности позволяет реальным преступникам спрятаться в толпе "соучастников". Индивидуализация вины лишает палача возможности оправдаться тем, что "все так делали" или "я просто часть народа".
Принцип индивидуальной вины - это своего рода "антидот" против тирании, который был окончательно сформулирован именно после Второй мировой войны. Поэтому, если признать виновным весь народ, происходит опасная подмена понятий. И это не только оправдание палача, что он лишь крошечный винтик в огромной машине, а значит, его личная воля ничего не решала. Это ещё и обесценивание жертв. Коллективная вина размывает страдания конкретных людей и легко превращает правосудие в политическую месть. А главное - возникает тупик для будущего. Нация, обвинённая целиком, просто не имеет стимула к внутреннему очищению. Раскаяние может быть только личным, акт совести не бывает коллективным.
До 1945 года международное право во многом опиралось на ответственность государств. Но Нюрнберг разъяснил нам твёрдо и чётко, что, цитирую "Преступления против международного права совершаются людьми, а не абстрактными категориями, и только путём наказания отдельных лиц, совершающих такие преступления, могут быть соблюдены установления международного права". Это лишило подсудимых главного аргумента - мол "Я выполнял приказ государства". Нет, международное право говорит прямо - твой долг перед человечностью выше, чем твой долг перед преступным законом твоей страны.
Здесь важно различать две вещи - юридическую вину и политическую ответственность. Палач несёт уголовную вину. Его ждёт трибунал. Прохожий может нести политическую ответственность. Это не тюремный срок, а последствия для страны - репарации, ограничения в правах на международной арене, экономические трудности. Моральная ответственность - это уже вопрос личного диалога человека со своей совестью. Индивидуализация вины гарантирует, что право остаётся инструментом справедливости, а не превращается в слепое оружие против миллионов непричастных.
Я понимаю чувства людей, которые находятся в эпицентре трагедии. Они подчиняются иным законам, а не параграфам книжек по праву. Психология и юридическая этика здесь неизбежно вступают в конфликт. Когда происходит большая катастрофа, психика человека начинает искать простые способы защиты. Поэтому ненависть часто переносится на всю группу - нацию, государство, язык. Это очень древний механизм выживания. Для человека под обстрелом "враг" не имеет имени и фамилии, он имеет флаг и язык. Разделять в этот момент каждого отдельного прохожего в другой стране на "виноватого" и "невиновного" невозможно. Мозг обобщает угрозу, чтобы быстрее на неё реагировать. Это естественная реакция на запредельный уровень стресса и горя. Жертва имеет полное моральное право на любые эмоции, включая гнев на всю общность, от имени которой совершается насилие. Требовать от пострадавших "объективности" или "рассудительности" в разгар событий - негуманно. Но суд не может руководствоваться ненавистью. Задача международного права (того же Гаагского трибунала) - оставаться холодным инструментом. Именно поэтому судить преступников должны институты, а не толпа, чтобы эмоции не превратили правосудие в бесконечную цепочку мести.
Эти этапы "тотальной ненависти" всегда сопровождают конфликты. После 1945 отношение к немцам во всём мире было очень тяжёлым, вне зависимости от того, был человек нацистом или нет. Процесс разделения "преступников" и "народа" в сознании людей занимает десятилетия. Это происходит только тогда, когда правосудие свершилось, преступники наказаны, а причины трагедии признаны и проработаны обществом.