Аня сидела на кухне их съемной «двушки», бездумно глядя в остывшую чашку кофе. За окном хлестал осенний дождь, смывая с улиц последние краски, а в душе у нее разливалась такая же серая, холодная пустота. Слово, брошенное мужем полчаса назад, все еще звенело в ушах, ударяя по нервам, как назойливый будильник.
— Жадная.
Максим выкрикнул это с таким презрением, с таким искривленным от злости лицом, что Аня на секунду перестала его узнавать. Ее любимый Макс, ради которого она три года назад переехала в этот город, оставив друзей и перспективную работу. Макс, с которым они вместе клеили эти дешевые обои в съемной квартире и клялись, что это только начало.
Аня не была жадной. Она была рассудительной. Последние два года она жила в режиме строжайшей экономии. Каждая премия, каждый отложенный рубль бережно переводился на специальный накопительный счет. Они копили на первоначальный взнос за собственную квартиру. Аня отказалась от походов в салоны красоты, научилась сама делать маникюр, покупала одежду на распродажах и готовила обеды мужу в контейнерах, чтобы он не тратился на кафе. Ей казалось, что у них есть общая цель — их уютное гнездышко, где однажды в детской зазвучит смех.
Но у семьи Максима были свои планы на их бюджет.
Его мать, Тамара Ильинична, была женщиной властной и обожающей пускать пыль в глаза. Она жила в соседнем районе вместе со старшей дочерью Оксаной, которая меняла работы так же часто, как и кавалеров, и вечно находилась в состоянии «временных финансовых трудностей». Тамара Ильинична сына любила, но как-то потребительски. Для нее Максим был витриной ее материнского успеха, и он обязан был соответствовать статусу.
Все началось два дня назад с телефонного звонка Оксаны.
— Анюта, привет! — прощебетал в трубке елейный голос золовки. Аня сразу напряглась: Оксана звонила только тогда, когда ей было что-то нужно. — Слушай, у мамы же через месяц юбилей. Шестьдесят лет! Дата серьезная, отмечать будем в ресторане.
— Да, мы помним, конечно. Уже думаем над подарком, — осторожно ответила Аня.
— А что тут думать! Я уже все придумала, — радостно заявила Оксана. — Мама давно мечтает о золотой цепи. Знаешь, такой полновесной, толстой, плетение «Бисмарк». И кулон с рубином. Я присмотрела в ювелирном, просто отвал башки! Стоит двести тысяч рублей. Мы же с вами скинемся пополам? С вас сто тысяч, ну и с меня сто.
Аня поперхнулась воздухом. Сто тысяч? Это была сумма, которую они с Максимом могли отложить только за три месяца жесточайшей экономии. Это был их билет в будущую ипотеку.
— Оксана, это очень дорого, — стараясь говорить мягко, сказала Аня. — Мы не можем сейчас позволить себе такие траты. У нас каждая копейка на счету, ты же знаешь, мы копим на жилье. Давай подарим что-то более скромное? Хороший парфюм, путевку в санаторий на выходные, робот-пылесос, в конце концов.
— Пылесос? На шестьдесят лет? Аня, ты в своем уме? — голос Оксаны мгновенно заледенел. — Это же МАМА. Она нас вырастила. Неужели для нее жалко? Я понимаю, что она тебе не родная, но Макс-то ей сын! Ладно, я поговорю с братом. Он свою мать любит.
Она бросила трубку, оставив Аню с тяжелым предчувствием.
Вечером состоялся тот самый разговор с Максимом. Аня ожидала, что муж поддержит ее. Ведь он сам радовался, когда месяц назад они перешагнули отметку в полмиллиона на накопительном счете.
Но Максим пришел с работы уже накрученный.
— Ань, Оксанка звонила. Что ты ей там наговорила? Почему мы отказываемся от подарка матери?
— Мы не отказываемся от подарка, Макс. Мы отказываемся отдавать сто тысяч за кусок золота, когда живем на съеме. У нас этих денег нет.
— Мы можем взять из накоплений, — отводя глаза, сказал муж.
— Из накоплений на квартиру? — Аня почувствовала, как внутри закипает гнев. — Мы договаривались, что этот счет неприкосновенен! Я два года хожу в одном пуховике, чтобы мы могли взять из накоплений на цацку твоей маме?
Именно тогда Максим побледнел, сжал кулаки и бросил ей в лицо:
— Какая же ты мелочная... Просто жадная. Тебе для моей матери копейки жалко. Правильно мне Оксана говорила, что ты только под себя гребешь! Я сам решу этот вопрос.
Он хлопнул дверью и ушел спать в гостиную. Аня проплакала полночи. Больнее всего было не от того, что придется отдать деньги, а от предательства. Оказалось, что ее жертвы ничего не стоят. Что чужое мнение и капризы сестры для мужа важнее их общего будущего.
Следующий месяц они жили как соседи. Общались только по бытовым вопросам. Максим стал возвращаться позже, ссылаясь на подработки. Аня видела, как он осунулся, но гордость не позволяла ей сделать первый шаг, пока он не извинится за «жадную». Он не извинялся.
В день юбилея Аня надела свое лучшее, хоть и купленное три года назад, платье. Она решила пойти. Ради приличия, ради того, чтобы сохранить лицо и не давать Тамаре Ильиничне лишнего повода для сплетен.
Ресторан сверкал позолотой и хрусталем. Собралась вся родня: тетушки из провинции, мамины подруги с высокими прическами, коллеги. Тамара Ильинична восседала во главе стола, как императрица, принимая подношения.
Аня сидела рядом с мужем, чувствуя себя невидимкой. Максим был бледен, часто вытирал лоб салфеткой и почти не смотрел на жену.
Наступил момент вручения главного подарка. Оксана, в откровенном красном платье, взяла микрофон.
— Мамочка! Мы с Максимом долго думали, чем тебя порадовать. Ты достойна самого лучшего, самого драгоценного, как и это золото!
Оксана эффектно распахнула бархатную коробочку. По залу прокатился восхищенный шепоток. На белом шелке лежала массивная золотая цепь с крупным рубиновым кулоном. Тамара Ильинична театрально ахнула, прикрыв рот рукой с идеальным маникюром, а затем позволила дочери надеть украшение ей на шею.
— Сыночек мой, спасибо! — мать протянула руки к Максиму. Тот натянуто улыбнулся и подошел поцеловать мать. Аню никто не упомянул.
Вскоре начались танцы, заиграла громкая музыка. Ане стало душно от запаха тяжелого парфюма и салатов с майонезом. Она незаметно выскользнула из зала в просторный холл ресторана, где находились гардероб и выход на террасу.
Она стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, когда услышала голоса, доносящиеся из полутемной курительной комнаты поблизости. Голоса принадлежали Оксане и Тамаре Ильиничне.
— ...ты уверена, что он ничего не заподозрит? — нервно спрашивала мать.
— Мам, расслабься! Макс лопух, а его мышь серая вообще помалкивает, после того как он ее осадил, — фыркнула Оксана. Защелкала зажигалка.
— Но сто тысяч, Оксана... Он же в микрозаймы полез, чтобы тебе эту половину отдать! Я видела, как он дергается.
— Ой, отдаст. Не маленький. Зато мы мои кредиты закрыли! — в голосе золовки звучало торжество. — Если бы коллекторы до меня добрались, был бы позор на весь город. А так — я чиста. И ты, мам, с обновкой.
Аня замерла, боясь даже дышать. Сердце ухнуло куда-то в желудок.
— Цепь-то хоть нормальная? — с сомнением спросила Тамара Ильинична.
— Да отличная цепь! В ломбарде у знакомого взяла, за сорок тысяч всего, с невыкупленного залога. Почистили, отполировали — как новая! А кулон вообще фианит, а не рубин, но кто там будет с лупой разглядывать? Я Максу чек из нормального ювелирного показала, левый, конечно. Он даже не смотрел толком, отсчитал свои сто кусков и все.
Аня отступила от стены. Картинка сложилась. Идеальная, омерзительная в своей циничности картинка.
Оксана набрала кредитов. Чтобы их закрыть, она придумала аферу с юбилеем. Мать, судя по всему, если и не была инициатором, то с радостью покрывала дочь. Они заставили Максима отдать сто тысяч рублей за дешевую цепь из ломбарда, а разницу Оксана забрала себе. И ради этого Максим растоптал свою жену, взял микрозайм под бешеные проценты и разрушил их брак.
Аня не влетела в курилку с криками. Она была слишком шокирована и... на удивление спокойна. Холодный рассудок, тот самый, за который ее назвали «жадной», взял верх.
Она вернулась в зал. Прошла к столику, где лежала сумочка Оксаны. Золовка была так беспечна, что даже не застегнула молнию до конца. Аня сделала вид, что поправляет стул, аккуратно заглянула внутрь и увидела то, что искала: сложенный вдвое залоговый билет из ломбарда и квитанции о погашении кредита. Быстро достав телефон, она сфотографировала документы. Руки у нее даже не дрожали.
Домой они ехали в молчании. Максим вел машину, нервно сжимая руль.
Когда они зашли в квартиру, Аня не пошла в спальню. Она включила свет на кухне, села за стол и положила перед собой телефон.
— Нам нужно поговорить, Максим.
Он устало вздохнул, стягивая галстук.
— Ань, давай не сегодня. Я устал. Праздник прошел, цепь подарена. Хватит пилить.
— Из каких денег ты оплатил свою часть? — тихо, но твердо спросила она.
— Я занял. Взял кредит на себя. Тебя это не касается, наш счет я не трогал, — с вызовом ответил муж.
— Под какой процент?
— Аня, отвали! — взорвался Максим. — Какая тебе разница? Я сам выплачу! Ты не потратила ни копейки!
Аня разблокировала экран телефона и развернула его к мужу.
— Посмотри на это.
Максим нахмурился, вглядываясь в фотографии на экране.
— Что это? Квитанции Оксаны? И билет из ломбарда... Цепь золотая 585 пробы... 42 тысячи рублей. Откуда это у тебя?
— Я случайно услышала разговор твоей мамы и сестры в ресторане. А потом сфотографировала это в сумке Оксаны. Твоя сестра купила эту цепь в ломбарде за сорок две тысячи. А с тебя взяла сто тысяч. Она закрыла твоими деньгами свои долги по кредиткам, Максим. А твоя мама об этом знала и покрывала ее.
Максим побледнел. Он смотрел на экран, потом на Аню, потом снова на экран.
— Это бред... Ты врешь! Ты просто их ненавидишь и специально это состряпала! — он попытался защититься гневом, но голос его дрогнул.
— Позвони Оксане, — спокойно предложила Аня. — Прямо сейчас. Скажи, что ты хочешь застраховать цепь и тебе нужен оригинальный сертификат из магазина, а не чек. Послушай, как она будет выкручиваться.
Максим дрожащими руками достал свой телефон. Он набрал номер сестры. Разговор длился минут пять. Аня видела, как лицо мужа меняется от недоверия к растерянности, а потом к полному, раздавленному отчаянию. Оксана путалась в показаниях, кричала, потом начала плакать и, наконец, бросила трубку.
Максим опустился на стул, закрыв лицо руками.
— Они... они меня развели, — прошептал он. — Собственная мать и сестра. Сделали из меня дойную корову. А я... я взял микрозайм под 40% годовых, чтобы им отдать. Я думал, это святое...
Он поднял на Аню полные слез глаза.
— Анюта, прости меня. Боже, что я наделал. Ты была права. Ты с самого начала была права. Прости меня за те слова.
Аня смотрела на мужчину, с которым собиралась прожить жизнь. Она ждала, что почувствует злорадство или триумф от того, что оказалась права. Но внутри было только глухое разочарование.
— Знаешь, Максим, дело ведь не в том, что они тебя обманули, — медленно произнесла она. — Дело в том, как легко ты поверил, что я — враг. Как легко ты назвал меня жадной.
— Ань, я был на взводе, они на меня давили...
— Я экономила на себе два года. Я ходила пешком, чтобы не платить за автобус. Я считала каждую копейку в супермаркете. Не для себя. Для НАС. А ты перечеркнул все это по первому щелчку пальцев Оксаны. Ты предал меня еще до того, как отдал им деньги. Ты предал меня в тот момент, когда решил, что их капризы важнее нашей семьи.
Аня встала и пошла в спальню. Она достала с антресолей дорожную сумку.
— Что ты делаешь? — Максим подскочил к двери. — Аня, не сходи с ума! Мы все исправим! Я выплачу этот кредит, я больше с ними общаться не буду!
— Нет, Макс. Мы ничего не исправим. Я устала быть той, кто тащит на себе все: экономию, планы, ответственность, пока ты пытаешься быть хорошим мальчиком для мамы.
Она методично складывала свои вещи. Их было немного.
— А как же наши накопления? — в панике спросил он. — Квартира...
— Накопления? — Аня горько усмехнулась. Она достала из сумочки банковскую карту и телефон, открыла приложение банка. — Счет был открыт на мое имя. Ты же сам сказал: «Аня, ты лучше умеешь обращаться с деньгами, пусть лежат у тебя».
Она показала ему экран. Там светилась цифра: 650 000 рублей.
— Я забираю свою половину. Это 325 тысяч. Остальное я прямо сейчас перевожу на твою зарплатную карту. Тебе как раз хватит, чтобы закрыть твой дурацкий микрозайм и еще останется на пару месяцев аренды этой квартиры.
— Аня, пожалуйста...
— Я оказалась действительно жадной, Максим. Я пожалела свою жизнь. Я больше не хочу тратить свои годы на мужчину, который меня не ценит.
Через час Аня вызвала такси. Дождь на улице закончился, и сквозь рваные тучи проглядывал холодный, но яркий свет ночных фонарей.
Она села на заднее сиденье, положив сумку рядом. Машина тронулась, увозя ее от дома, который так и не стал своим. Аня смотрела в окно и впервые за долгое время дышала полной грудью. У нее было триста тысяч рублей, отличная работа, и самое главное — она снова обрела саму себя. Она знала, что добавит эти деньги к первоначальному взносу и купит маленькую, но свою собственную студию.
Там будет пахнуть свежим кофе, а не чужими интригами. И туда никогда не переступит нога ни Тамары Ильиничны, ни ее слабовольного сына.
