— Оль, а котлеты где?
Голос у Зинаиды Павловны был бодрый, как будто она пришла не в гости, а в столовую, где обед уже оплачен.
Я стояла у кухонной тумбы с влажными руками и смотрела, как в прихожей снимают обувь. Сначала она. Потом сестра мужа Лариса. Потом её муж. Потом двое детей — в куртках, с криками, с пакетиком мармелада из магазина у дома. Вот и весь их вклад в воскресный стол.
Котлеты стояли на плите. Две сковородки. Тридцать две штуки. Я встала в семь утра, прокрутила два с половиной килограмма фарша, натёрла лук, замочила батон, обжарила первую партию, вторую. Потом сделала пюре, салат, компот. Четыре часа на ногах. Шесть тысяч триста рублей по чеку — я ещё ночью складывала цены в заметки, потому что в последний месяц мне уже хотелось не готовить, а вести бухгалтерию собственного унижения.
— Сейчас, — ответила я.
И услышала, как Зинаида Павловна уже в комнате говорит:
— Дети, мойте руки. Сейчас Оля накроет.
Накроет.
Не «мы поможем».
Не «что принести».
Не «мы с чем-нибудь приехали».
Просто накроет. Как будто у меня на лбу печать: “обслуживающий персонал семьи Кравцовых”.
Так было не первый раз. И даже не пятый.
За два года они приезжали к нам одиннадцать раз. Сначала “просто на чай”. Потом “ненадолго, часик посидим”. Потом “ну раз уж приехали, что у тебя есть поесть?”. Из этих одиннадцати раз десять я готовила сама. На стол в среднем уходило от пяти до восьми тысяч. Один раз — девять двести, на майские, когда Лариса внезапно привезла ещё подругу с сыном, потому что “им скучно дома”.
Самое смешное — они всегда приезжали с одинаковыми лицами. С теми самыми, которые бывают у людей в санатории перед обедом: расслабленными, уверенными, почти благодарными заранее. Только благодарность почему-то всегда застревала где-то в районе горла и наружу не выходила.
В первый год я старалась. Правда старалась. Хотелось быть хорошей женой, хорошей хозяйкой, хорошей невесткой. Мне было тридцать один, Саше — тридцать четыре, мы только взяли ипотеку, только въехали в эту двушку, ещё пахло новыми шкафами и краской. Я думала: ну семья, ну традиция, ну собираются люди. Разве это плохо?
Плохо оказалось не это. Плохо оказалось то, что традиция быстро стала односторонней.
На второй приезд Лариса открыла крышку кастрюли и сказала:
— Ой, а ты рис к тефтелям сделала? У нас дети рис не едят.
Не “спасибо”. Не “вкусно пахнет”. А сразу претензия.
На третий Зинаида Павловна отодвинула салат и сказала:
— Майонеза жалко, что ли? Суховато.
На четвёртый они уехали, а я нашла в мусорном ведре почти полную тарелку голубцов. Три штуки. Я их два часа крутила. Два часа. Рис варила отдельно, капусту ошпаривала, соус делала. А они выкинули — молча, как объедки в поезде.
На пятый Саша шепнул мне в коридоре:
— Сделай ещё бутербродов. Мама голодная приехала.
Я тогда посмотрела на него и подумала: а ты сам не видишь, что я уже три часа не присела? Или видишь, но так удобнее?
С каждым месяцем становилось хуже. Они перестали даже делать вид, что неудобно. Лариса могла зайти на кухню, открыть холодильник и спросить:
— А сыра нет? Ну ладно, сойдёт и колбаса.
Её муж однажды сказал:
— Оль, ты в следующий раз делай двойную порцию пюре. Я его люблю.
В следующий раз.
Будто следующий раз уже куплен.
Я пару раз пыталась говорить с Сашей. Спокойно. Не на нервах. Просто фактами.
— Смотри, — сказала я в ноябре, — за три приезда у нас ушло почти восемнадцать тысяч только на продукты. Это без вина, без десертов, без доставки после того, как они уехали, а я уже не могла стоять.
— Ну и что ты предлагаешь? — спросил он.
— Хотя бы чтобы они что-то привозили.
— Это моя семья.
— А я кто?
— Ты опять начинаешь.
Вот это “опять начинаешь” я, кажется, ненавидела больше всего. Потому что из него всегда следовало одно: замолчи, проглоти, не порть людям аппетит своими расчётами.
В декабре был особенно хороший номер. Зинаида Павловна приехала с пустыми руками, села за стол, съела две отбивные, а потом сказала:
— Оля, тебе надо научиться принимать гостей легко. А то у тебя лицо такое, будто ты вагоны разгружала.
Я тогда улыбнулась. Даже не потому, что была сильной. Просто если бы я открыла рот, праздник закончился бы до мандаринов.
После Нового года я дала себе слово: ещё один раз — и всё. Хватит.
Но жизнь любит проверять обещания на прочность.
В феврале они позвонили в субботу вечером.
— Завтра заедем, — бодро сказала Зинаида Павловна. — Ненадолго. Часика на два.
— У нас завтра планы, — ответила я.
— Какие ещё планы? Семья важнее.
И Саша, конечно, сказал:
— Ну заедут и заедут. Чего ты?
Чего я. Правда. Чего я. Всего лишь человек, который потом моет восемь тарелок, пять кружек, противень, две кастрюли и плиту. Всего лишь тот, кто в понедельник идёт на работу после воскресенья, проведённого в фартуке. Мелочи.
В тот вечер я не спала почти до двух. Лежала и смотрела в потолок. В голове стучали цифры, как старый счётчик: одиннадцать приездов, около шестидесяти тысяч на еду за два года, десятки часов у плиты, ни одного нормального “спасибо”. Даже цветы они ни разу не привезли. Хотя нет, вру. Один раз Лариса приволокла торт из уценки с переклеенной датой, и мы потом всей ночью искали, кто из детей отравился.
Утром я всё равно встала и начала готовить.
Вот это меня в себе бесит до сих пор больше всего. Даже когда внутри уже всё против, руки делают привычное. Картошку чистят. Мясо солят. Лук режут. Как будто тело живёт по старому приказу: будь удобной, будь хорошей, не скандаль.
К одиннадцати у меня уже были готовы котлеты, пюре, салат из огурцов, компот. Я только собиралась достать тарелки, как в дверь позвонили.
Не в двенадцать, как договаривались. В одиннадцать ноль семь.
Они ввалились шумно, с морозом, с запахом чужих духов, с детскими куртками, с тем самым пакетиком мармелада. Лариса сунула мне его в руки:
— На, детям к чаю.
Моим детям. Которых у нас, кстати, не было.
Я посмотрела на пакетик. Двести граммов мармелада за сто девять рублей. И почему-то именно от этого пакетика у меня что-то щёлкнуло внутри. Не от котлет, не от шести тысяч, не от Сашиного “ну заедут”. От этой дешёвой липкой подачки вместо нормального человеческого участия.
— Оль, а хлеб свежий? — крикнул из комнаты муж Ларисы.
— И сметану достань, — добавила Зинаида Павловна. — Пюре без сметаны дети плохо едят.
Я вошла в комнату с этим мармеладом в руке.
Скатерть уже была расстелена. Белая, с серой каймой. Та самая, которую мне мама подарила на новоселье. Лариса уже усаживала детей. Саша поставил на стол салатницы и даже не посмотрел на меня. Как будто всё идёт как надо.
— Оль, ну что ты стоишь? — сказала Зинаида Павловна. — Неси котлеты, остынут.
И улыбнулась.
Вот эта улыбка и стала последней каплей.
Не злая. Не ехидная. Хуже. Уверенная. Улыбка человека, который не сомневается в своём праве распоряжаться твоими руками, твоим временем, твоей плитой и твоими воскресеньями.
У меня даже не злость была в тот момент. Странное спокойствие. Такое, от которого холодеют пальцы.
Я подошла к столу. Положила пакетик мармелада прямо перед Зинаидой Павловной. Взялась двумя руками за край скатерти.
— Оля? — сказал Саша.
Я молча потянула ткань на себя. Не резко, но достаточно, чтобы тарелки зазвенели. Ложки съехали. Салфетница упала на бок. Дети замолчали. Лариса вскочила.
Я свернула скатерть вместе с пустыми тарелками, прижала к животу и сказала:
— Сегодня каждый ест то, что привёз.
Тишина была такая, что слышно стало, как на кухне булькает компот.
— Ты что творишь? — первой пришла в себя Лариса.
— То, что давно надо было сделать, — ответила я.
— Совсем с ума сошла? При детях? — взвизгнула Зинаида Павловна.
— А вы не сошли? — спросила я. — Одиннадцать раз за два года вы приезжали с пустыми руками. На один стол уходит по шесть-семь тысяч. Четыре часа у плиты. И каждый раз вы ещё недовольны. То майонеза мало, то котлеты не такие, то хлеб не тот. Вам не стыдно?
Саша поднялся.
— Оля, прекрати сейчас же.
— Нет, Саша. Сейчас — нет. Я уже прекратила. Готовить на всех вас я прекратила.
Зинаида Павловна побледнела так, будто я не скатерть свернула, а завещание при ней сожгла.
— Значит, вот как ты относишься к семье?
— К семье я отношусь нормально, — сказала я. — А к бесплатной столовой — плохо.
Дети смотрели на взрослых круглыми глазами. Лариса зашипела:
— Жадина.
— Может быть, — кивнула я. — Но сегодня моя жадность хотя бы честная. А ваша привычка приезжать жрать за чужой счёт уже давно нет.
Саша дёрнулся ко мне:
— Извинись перед мамой.
— За что? За арифметику?
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Наверное, так и было. Удобную Олю, которая молча жарит тридцать две котлеты, он знал. Эту — нет.
Зинаида Павловна встала. Медленно, с достоинством, как умеют только смертельно оскорблённые женщины.
— Пойдёмте, — сказала она. — Здесь нас унизили.
Они одевались шумно. Лариса специально громко застёгивала молнию. Её муж бубнил:
— Совсем оборзела. Сань, ты это спустишь?
Саша стоял в коридоре, красный, злой, растерянный.
— Ты меня опозорила, — сказал он, когда дверь за ними закрылась.
— Нет, — ответила я. — Я просто перестала тебя спасать от правды.
Он ушёл следом за ними. Даже куртку застёгивал на ходу. Уже из подъезда написал: “Ночую у мамы. Остынь”.
Я села на табуретку на кухне и вдруг поняла, что у меня дрожат колени. На плите шипели котлеты, запах лука стоял такой густой, что хотелось открыть все окна. В комнате было тихо. Никаких “а хлеб где”, “а сметану достань”, “а детям вилки маленькие”. Только часы тикали.
Я сидела минут десять. Потом встала, переложила котлеты в контейнер, убрала пюре в холодильник и впервые за долгое время налила себе чай не на бегу, не между салатами, а просто так. Для себя.
Чай был обычный. Даже остывший. Но на самом деле вкуснее я давно ничего не пила.
Вечером позвонила моя мама.
— Что у тебя голос такой?
— Да гостей проводила.
— Устала?
Я помолчала и вдруг засмеялась.
— Нет. Впервые нет.
Через два дня Саша вернулся. Молча прошёл на кухню, поставил телефон на стол и сказал:
— Мама плачет. Лариса всем рассказала. Ты теперь у нас главная жадина района.
— Удобно, — ответила я. — Раньше я была просто бесплатной.
Он сел напротив.
— Можно было по-человечески сказать.
— Я говорила. В ноябре. В январе. В прошлое воскресенье. И каждый раз ты отвечал: “ну заедут и заедут”.
— Но не при детях же.
— А при ком? При твоём внутреннем профсоюзе глухих?
Он не улыбнулся. Я тоже.
Потом мы почти неделю жили как соседи. Он ел молча. Я тоже. Зинаида Павловна не звонила. Лариса, как оказалось, звонила всем остальным. Даже тёте Вале в Тверь. До меня дошёл слух, что я “таскаю копейки”, “пожалела котлет детям” и “из ничего устроила театр”.
Из ничего.
Шесть тысяч триста рублей, четыре часа готовки, одиннадцать приездов, два года молчания — и всё это, оказывается, ничего.
Прошёл месяц. Зинаида Павловна мне не звонит. Саша ездит к ней один, по воскресеньям. Иногда возвращается с контейнером холодца и лицом человека, который живёт между двумя фронтами. Лариса при встрече отворачивается. Говорят, на семейных посиделках меня теперь называют “та самая со скатертью”.
А я уже четыре воскресенья подряд не стою у плиты с семи утра. Сплю. Иду гулять. Делаю завтрак себе, а не на восемь человек. У нас с Сашей ничего толком не решилось. Теплее не стало. Но и обратно, в роль молчаливой хозяйки на побегушках, я не вернулась.
И вот думаю теперь: перегнула я тогда со скатертью? Или давно надо было свернуть не только её, но и весь этот семейный “сервис”?