Жена ещё спала. Из спальни доносилось ровное дыхание и тихое попискивание телефона — кто-то писал в телеграм. Костя привык. Последний месяц телефон пищал постоянно.
— Ты чего такой дерганый? — спросил как-то Серёга, его напарник, когда они делали откосы.
— Спал плохо.
— А-а, — Серёга понимающе кивнул и затянулся сигаретой. — Баба ночью спать не даёт — это хорошо. А если даёт, но ты не спишь — это плохо.
Костя тогда отмахнулся. Но Серёга, хоть и был простецким мужиком с пивным животом и вечно сальными руками, видел дальше своего носа.
Первое фото Алина выложила в середине апреля. Костя увидел его случайно, листая ленту в обеденный перерыв. Она стояла у окна в их спальне. Солнце светило сквозь тонкую ткань платья, и силуэт просвечивал так, что любой дурак понял бы: под платьем ничего нет. Подпись: «Весна пришла. Просыпаемся?»
Он тогда позвонил ей сразу.
— Ты чего выложила?
— Красивое фото, — голос у неё был удивлённый, словно он спрашивал, зачем она дышит. — Тебе не нравится?
— Алина, там же видно всё.
— Ничего не видно. Это художественно. Ты просто ничего не понимаешь в современной эстетике.
Костя понимал. Он понимал, что его жена, с которой они прожили два года, вдруг решила, что её тело — это выставочный экспонат. Но он промолчал. Подумал: ну, бабская блажь. Перебесится.
Не перебесилась.
Через неделю появилось фото в белье. Бельё было новым, и снято всё в той же спальне, на их кровати. Костя тогда пришёл с работы, а она крутилась перед зеркалом в прихожей, ловя удачный ракурс.
— Опять снимаешься?
— Угу.
— Для кого?
— Для себя, — она даже не обернулась. — Для поднятия самооценки.
— А раньше ты её как поднимала? — спросил Костя, проходя на кухню. — Раньше ты ко мне подходила, обнимала. Я тебе говорил, что ты самая лучшая. И самооценка, вроде, была в порядке.
— Раньше было раньше, — отрезала она. — Сейчас другое время. Сейчас женщина должна быть на виду. Иначе ты сам перестанешь меня замечать.
— Я тебя замечаю, — Костя развернулся и посмотрел на неё в упор. — Я тебя каждую ночь замечаю. Только ты в этот момент в телефоне с кем-то переписываешься.
— Я с подругами переписываюсь!
— С подругами, — хмыкнул он и ушёл в душ, чтобы не наговорить лишнего.
Следующее фото стало последней каплей. Она лежала на их кровати, на их простынях, в кружевном белье, которое он подарил ей на прошлый Новый год, чтобы разнообразить интимную жизнь. Нога на фото согнута, рука закинута за голову, взгляд — в объектив, но такой, будто она смотрит сквозь него прямо в глаза кому-то конкретному.
— Это уже не смешно, — сказал Костя, войдя в спальню. Она даже не услышала, как он пришёл — в наушниках, под музыку, выбирала фильтры. Он дёрнул провод, наушники вылетели.
— Ты с ума сошёл?!
— Это я сошёл с ума? — он ткнул пальцем в экран. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты не красоту показываешь. Ты ценник вешаешь. Ты кричишь на весь интернет: «Эй, я сиськами готова торговать за лайки».
— Это искусство!
— Какое, в жопу, искусство?! Искусство — это Третьяковка. Это Васнецов, Шишкин. А это — витрина секс-шопа! — он выхватил телефон из её рук. — Смотри сюда. Смотри на этих мужиков, которые тебе пишут. «Шикарна», «Сладкая», «Покажи ещё», «Сколько стоишь?». Ты для них кто? Ты для них мясо. Ты для них дрочка на ночь. А ты таешь.
— Отдай телефон!
— Нет, ты послушай. Я тебя люблю. Я за тебя горло перегрызу любому. А они? Они придут, получат своё и плюнут. Им плевать, будешь ты есть завтра или нет. Им плевать, замёрзнешь ты зимой или согреешься. Им нужна только картинка.
Алина вырвала телефон, слёзы потекли по щекам, тушь потекла.
— Ты ничего не понимаешь! — закричала она. — Мне тридцать два! Я скоро состарюсь, и никто на меня даже не посмотрит! А сейчас — смотрят. Я чувствую, что живу!
— А я? — тихо спросил Костя. — Я для тебя кто? Мебель?
Скандал длился до утра. Она рыдала, билась в истерике, разбила чашку об пол. Клялась, что удалит. Клялась, что была дурой. Что ей просто не хватало внимания, что он пропадает на работе, что она одна, что подруги все заняты, а она как в клетке.
— Удаляй, — приказал он под утро. — Всю страницу. Не заморозь, не скрой. Удали.
Она удалила. При нём. Нажала кнопку «Удалить аккаунт», ввела пароль, подтвердила и фотографии исчезли, всё исчезло. Костя выдохнул. Обнял её. Поверил.
Месяц после этого был похож на реабилитацию после тяжёлой болезни. Алина стала другой. Вернее, она стала той, прежней, которую он любил. Готовила ужин, ждала с работы, по вечерам они смотрели сериалы, и она клала голову ему на плечо.
Но что-то неуловимое изменилось. Она стала дольше задерживаться в ванной. Чаще улыбалась своим мыслям. Иногда Костя ловил взгляд, которым она смотрела в телефон — быстро, украдкой, словно прятала что-то.
— Кому пишешь? — спросил он однажды.
— Маме, — ответила она, не моргнув глазом.
Костя запретил себе думать. Ну не может же она врать. Не может же быть настолько двуличной. Он вбил себе в голову: всё хорошо.
В то утро, когда всё рухнуло, светило солнце. Костя даже запомнил: он вышел из подъезда, и луч ударил прямо в глаза, пришлось зажмуриться. Подумал: к хорошей погоде. Настроение было бодрое.
На объекте они с Серёгой доделывали балкон в многоэтажке. Пыль, шум, перфоратор долбит стену так, что зубы стучат. Костя любил эту работу: когда шумно, когда надо вкручиваться, выпадать из реальности — мысли не лезут.
Перекур устроили на коробке лестницы. Серёга достал телефон, поковырялся в нём, и вдруг лицо у него стало каким-то странным. Он покосился на Костю, потом опять в экран.
— Слышь, Кость, — начал он медленно. — Тут такое дело.
— Чего?
— Ты только не психани. Ну, мужики мы или кто?
Серёга протянул телефон. На экране была Алина. Голая. Руки прикрывали груди, но это было смешное прикрытие. На лице — та самая улыбка, которой она улыбалась только Косте в самые близкие моменты. Подпись под фото: «Утро добрым не бывает... но бывает мокрым)»
Костя смотрел на экран, и звуки мира начали глохнуть. Шум где-то внизу долбил, но звук стал ватным, далёким.
— Откуда? — голос сел. Чужой, сиплый. — Откуда это у тебя?
— Макс скинул. А ему его баба. У твоей страничка новая. Закрытая, но свои же сливают друг другу. Кость, там… там много такого. И переписки там всякие в комментариях, мне скрины прислали. Ты извини, я подумал, ты должен знать. Лучше от нас, чем от чужих.
Костя встал. Ноги слушались плохо. Он сунул Серёге недокуренную сигарету обратно в руку.
— Скажи прорабу, у меня дом горит.
— Кость, может, не надо с бухты-барахты? Может, поговорить сначала?
Но Костя уже бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. В машине он завёл двигатель и минуту сидел, сжимая руль. Она спряталась. И весь город, все мужики с их района, с их работы — они видели то, что принадлежало только ему. И ржали. Ржали за его спиной.
По дороге он чуть не влетел в автобус. Затормозил в последний момент, сигналили со всех сторон. Он выругался, ударил по рулю кулаком и погнал дальше.
Дверь в квартиру была не заперта. Он влетел в прихожую, сбив плечом вешалку, та с грохотом упала. Из спальни донёсся её голос:
— Кость? Ты чего так рано?
Он вошёл в спальню. Она лежала на кровати в шёлковом халате, накинутом на голое тело. Рядом на тумбочке — бутылка шампанского, уже початая, и бокал. Телефон в руке. Она что-то строчила, улыбаясь.
Увидев его, она вздрогнула, попыталась убрать телефон под подушку. Но лицо дёрнулось не от страха — от досады. Детской досады, что игру прервали.
— Ты чего? — голос дрогнул.
— Отдай телефон, — сказал Костя. Спокойно. Страшно спокойно.
— Зачем? Я просто листаю ленту.
— Отдай.
— Не отдам, пока не скажешь зачем.
Он шагнул к кровати. Она дёрнулась, попыталась вскочить, но он был быстрее. Схватил за запястье, вывернул руку, телефон выпал. Она зашипела, вцепилась ногтями ему в лицо, но он отшвырнул её обратно на подушки, как пустую коробку.
Телефон она не успела заблокировать. Заходит в ту самую запрещённую соц сеть. 247 подписчиков. В основном мужики.
Он открыл фото. Их было больше сотни. Здесь было всё: и те, что она удаляла с основной страницы, и новые, ещё жёстче. В кружевах, без кружев, в ванной, на кухне, на том самом балконе, который они застеклили год назад. Каждое фото — взгляд в объектив, призыв, обещание.
Потом он открыл директ. Диалоги. Мелькали аватарки, ники. «Привет, красотка», «Покажи ещё», «А муж не узнает?», «Когда встретимся?». И она отвечала. Слала смайлики, договаривалась. С одним — «Когда освободишься от мужа?» — она писала: «Скоро. Он много работает». С другим — «Ты богиня» — отвечала: «Ты мне тоже понравился».
Костя читал и чувствовал, как внутри всё схлопывается в чёрную дыру. Два года жизни. Два года, когда он впахивал как проклятый, таскал эти чёртовы окна, стеклопакеты, делал ремонты, чтобы полностью обеспечивать её, а она пила шампанское и снимала себя для толпы. Два года, когда он думал, что у них семья, а у неё была своя жизнь, полная лайков, комплиментов и обещаний.
— Кость, — залепетала она, сползая с кровати. Халат распахнулся, но он даже не посмотрел. — Кость, это не то, что ты думаешь. Это игра. Просто игра. Мне было скучно. Мне было одиноко. Ты постоянно на работе, я одна, мне хотелось внимания. Но это ничего не значит! Я ни с кем не спала! Честно!
Он медленно перевёл на неё взгляд. Пустой, чужой взгляд.
— Ты ни с кем не спала? А с этим? — он ткнул в диалог с кем-то. — С ним ты тоже не спала? А фотки свои ему слала зачем? Чтобы он на них смотрел и руками себя трогал? Это, по-твоему, не измена?
— Это виртуал! Это ничего не стоит!
— Ничего не стоит?! — он вдруг заорал так, что она отшатнулась. — Для тебя — ничего! А для меня? Я, значит, рогатый алень, который пашет как лошадь, а моя жена в это время в трусах по квартире ходит и снимает себя для левых мужиков?! И весь город это видит! Серёга видел! Макс видел! Все видели, как ты тут раздвигаешься перед камерой! А я последний узнал!
— Не ори на меня!
— А что мне с тобой делать?! Цветы дарить?! — он схватил бутылку шампанского с тумбочки. — Это что? Это за чей счёт? На мои деньги, да? Я вкалываю, а ты шампанское жрёшь и мужикам пишешь?
— Кость, положи бутылку.
— Иди ты в жопу со своим шампанским! — он швырнул бутылку в стену. Та взорвалась фонтаном золотистых брызг. Алина завизжала, закрывая лицо руками.
— Ты псих! Ты больной!
— Я больной? — он подошёл к ней вплотную. — Я два года тебя терпел. Вкалывал, чтобы ты ни в чём не нуждалась. А ты? Ты меня на дофамины променяла. На лайки. На этих козлов, которые тебе пишут, когда я на работе спину гну.
Она сжалась в комок на краю кровати, закрывая голову руками. Халат совсем сполз, но Костя смотрел на неё и не видел женщины, которую любил. Он видел чужую, пустую, продажную куклу.
— Собирай шмотки, — сказал он тихо. — И вали.
— Куда я пойду?
— Мне плевать. К своим подписчикам. Пусть они тебя содержат. Пусть смотрят, как ты по квартире ходишь. Я сдаюсь.
— Кость, пожалуйста, — она попыталась встать, протянуть к нему руки. — Я всё удалю. Я правда удалю. Я исправлюсь. Только не выгоняй.
— Ты уже удаляла. Врала.
— Я больше не буду врать!
— Ты не врать не умеешь. Ты врёшь так же легко, как дышишь. Я не хочу больше это видеть.
Он подошёл к тумбочке, взял её телефон. Размахнулся и со всей силы швырнул в стену, туда, где уже расплывалось мокрое пятно от шампанского. Айфон разлетелся вдребезги. Экран треснул, осколки посыпались на пол.
— Вот теперь он разбит, — сказал Костя. — Как и всё остальное.
Он вышел из спальни, хлопнув дверью так, что со стены в коридоре упала та самая полка, которую он вешал месяц назад. Гвозди вылетели из дыр. Всё, что он делал своими руками, рушилось.
На кухне он сел за стол, уронил голову на руки и просидел так, наверное, час. Слышал, как она ходит по комнатам, собирает вещи, как плачет, как хлопает дверцами шкафа. Потом шаги затихли. Щёлкнул замок входной двери.
Она ушла.
Костя поднял голову, посмотрел в окно. За окном был всё тот же двор, те же деревья, тот же серый город. Но мир стал другим. Чужим.
Через неделю пришло письмо. Заказное. Заявление на развод. Она не звонила, не писала. Просто бумага. Сухо, официально. Костя подписал не читая. Отправил обратно.
Через месяц Серёга сказал, что видел её в торговом центре с каким-то новым. Молодой, при галстуке, при деньгах. Алина светилась, смеялась, держала его под руку.
— Ты держись, — сказал Серёга, хлопнув по плечу. — Баба — она как стекло. Если треснуло — только менять. Замазать не получится.
Костя кивнул. Вернулся домой, сел на кухне и долго смотрел на стену в спальне, где осталась вмятина от телефона. Надо было зашпаклевать. Надо было купить новую полку в прихожую. Надо было жить дальше.