- Да уж ходили. Ко мне сын директора мясокомбината сватался. Время тогда бедное было, а они богато жили, но я твоего деда выбрала и ни разу в жизни не пожалела. Душа в душу прожили, - она перевернула лист. - А это я с подружкой, когда в техникуме учились.
Этот альбом в основном хранил их снимки с дедом и детьми - отцом и тётей Аней. Меня же интересовали более ранние фото.
- Ба, а совсем старые фотки есть, где твои родители и деды?
Она открыла другой альбом в конце.
- Вот это мои мама и папа, они умерли ты совсем маленький был, ты не помнишь их.
Я узнал Катю и Федю. Она перевернула фотографию. На обороте сделана запись чернилами “1941 год 28 мая”.
- Это прямо перед войной, - сказал я.
- Да, его не сразу забрали, у него бронь была, он на железной дороге работал, а в сорок втором забрали, до Берлина дошёл и живой вернулся. Здесь ещё две его фотографии из военного времени очень плохого качества. А это, - она взяла в руки снимок. - Мои бабушка и дедушка, твои прапрабабка и прапрадед.
На фото семья – мать, отец и трое детей. Я их всех узнал. Это Шура с мужем и детьми, Катя - моя прабабка и два мальчика, которые потом погибли на войне, я взял у бабушки фотографию и долго рассматривал. Эти люди были близки мне так же, как и моя нынешняя родня, и я знал о них даже больше, чем баба Лиза. Бабушка не знала, что Шурин муж не родной отец Кати, а я сказать не мог. Всё-таки приходится держать слово, хоть это не так легко. Была ещё очень интересная фотография 1911 года, на ней Шура в возрасте пяти-шести лет с родителями, младшим братом и сестрой, они умерли в младенчестве. Всю эту старину я отснял на телефон и всё подписал.
В воскресенье вернулись домой. С Митей договорились съездить на следующих выходных на дачу. Вышла осечка, у них Полина заболела. На сеанс связи с прошлым нам удалось вырваться только в ноябре.
Было холодно и дождливо, я оставил машину возле ворот. В доме температура ничем не отличалась от уличной, пришлось топить печку. Через пару часов, когда потеплело Митя распаковал два шприца, сделал мне и себе инъекции, и мы, сидя на диване, отправились каждый в своё путешествие. Я направился по маминой линии, залез в какую-то старину наугад, не знаю, какой это был век, может девятнадцатый, а может восемнадцатый. Меня привлёк бородатый мужчина лет сорока-сорока пяти. Он подъехал к деревянной постройке, похожей на амбар, над воротами которой висела вывеска “Букреев и сыновья”, на повозке с мощной, как самосвал, лошадью. Одежда на нём интересная, на голове странной формы или скорее бесформенная матерчатая шапка, свисавшая набок, длинный пиджак (кажется это называется кафтаном) болотного цвета, под ним длинная рубаха с косым воротом, подпоясанная чем-то вроде конской упряжи. Широкие бежевые штаны, заправленные в пыльные сапоги, содрогнулись, когда он спрыгнул. Мужчина был среднего роста, но крепость его фигуры убеждала в силе и твёрдости, с которой этот человек стоял на ногах. Родство с ним я почувствовал сразу. Он притопнул ногой, как бы убеждаясь, выдержит ли земля его поступь. В амбаре три парня, покрытые мучной пылью, таскали мешки из глубины ближе ко входу. Он вошёл, те остановились, поклонились и дальше продолжили работу. Справа было что-то напоминающее барную стойку. Он зашёл за неё, отомкнул дверцу, достал бухгалтерскую книгу, чернильницу и перья. Подъехали две подводы с четырьмя мужиками. Старший подошёл к стойке, поздоровался с поклоном.
- Афанасий Лукич, - обратился он к моему предку. - Я возьму, как всегда, тельке муки, на два мешка бельш, - вытащил мешочек, раскрыл его и положил на стойку. В мешочке монеты. Афанасий Лукич пересчитал деньги, сделал записи в книге.
- Егорка, подь, - подозвал он одного из парней. Все трое - это его сыновья. Подбежал Егорка. Лукич сделал распоряжения и они стали грузить мешки. Затем подъехали ещё две подводы, грузились мешками, бочонками, какие-то выгружались. Так продолжалось полдня. Род его занятий мне стал понятен - это оптовая торговля. Когда все разъехались он убрал книгу, забрал деньги, опять подозвал Егора (это старший сын), поговорил с ним и уехал домой.
Возле ворот стояли две повозки. Дом предка большой, бревенчатый, с заднего двора доносилось хрюканье, кудахтанье, гоготание. В доме суетились три женщины – жена, дочь и работница.
- Афонюшка, к тебе тут Поликарп Петрович и Василий Иванович, - заговорила жена.
- Пусть погодют.
Он зашёл в небольшую комнату с дубовым конторским столом, отомкнул ящик, достал книгу, чернила и перо, пересчитал деньги, сделал запись, всё убрал, замкнул и повесил ключ на шнурке на шею, затем вышел в большую комнату, где его ожидали гости, сидя на лавке возле стены. Мужчины примерно ровесники хозяина встали, поклонились. Один сказал: «Доброго здоровья, Афанасий Лукич».
Хозяин тоже поклонился, но несколько небрежно. Стало понятно, что он по статусу выше.
- Варвара Матвевна, - подозвал он жену. - Распорядись, - затем жестом пригласил гостей за стол. Вокруг засуетились женщины, подносили еду - отварных кур, котлеты, запечённую картошку, квашеную капусту, маринованные грибы, две рыбины, приготовленные целиком, ну и, конечно, напитки в стеклянных графинах, вся остальная посуда была деревянная, включая тарелки и ложки. Хозяйская дочка тоже участвовала в сервировке. Похоже она старшая из детей. Девушку нельзя было назвать красавицей, волосы светлые, лицо несколько нескладное, глаза слегка косили, рот всё время был приоткрыт как будто она не могла дышать носом, всё остальное тело, кроме кистей рук, наглухо спрятано под длинным сарафаном и между тем была в ней какая-то неуловимая привлекательность. Расставляя тарелки, она столкнулась с заискивающим взглядом Поликарпа Петровича, который перехватил Афанасий Лукич. У меня возникло предположение, что они приехали свататься. Женщины закончили сервировку и удалились. Мужчины стали выпивать и закусывать. Разговоры вели не о сватовстве, а о делах, ну и как это обычно водится под алкоголем, о всякой всячине. Несмотря на странный акцент, все слова, за редким исключением, были понятны.
