— Триста тысяч. Нет, ты просто вдумайся в эту цифру, Оля. Триста штук они спустили в унитаз за какие-то две недели. Это же уму непостижимо! Десять наших платежей по ипотеке. Почти год жизни без удавки на шее, а они их — фьють, и в воздух. На коктейли, песочек и магнитики.
Виктор швырнул ключи от машины на тумбочку с такой силой, что деревянная поверхность отозвалась глухим, болезненным стуком. Еще двадцать минут назад, стоя у подъезда родителей и помогая тестю утрамбовывать пухлые чемоданы в багажник такси, он улыбался так широко, что сводило скулы. Он крепко жал руку отцу Ольги, желал «мягкой посадки» и «ласкового моря», заботливо поправлял воротник тещиного плаща, чтобы её не продуло перед вылетом. Но стоило двери их собственной квартиры захлопнуться, отсекая внешний мир, как маска добродушного зятя мгновенно сползла, обнажив хищный, расчетливый оскал.
Ольга стояла в прихожей, медленно расстегивая молнию на сапогах. Её движения были тяжелыми, усталыми. Ей хотелось сохранить то теплое, светлое чувство, которое осталось после прощания с родителями — они выглядели такими счастливыми, немного растерянными и взволнованными, предвкушая поездку, к которой готовились последние полгода.
— Вить, ну перестань, пожалуйста, — она выпрямилась, стараясь не смотреть на мужа, чтобы не видеть этого резкого превращения. — Это их деньги. Они копили. Папа премию годовую получил, мама откладывала с пенсии, на всем экономила. Они заслужили этот отдых. Они же не у нас взяли, в конце концов.
— Не у нас?! — Виктор резко развернулся на пятках, и в тесном коридоре хрущевки сразу стало нечем дышать. Его лицо пошло красными пятнами, а глаза сузились, превратившись в две колючие щели. — Ты серьезно сейчас? А чье это всё будет потом? Пушкина? Это, Оля, называется «нецелевое расходование семейных активов». Они пожилые люди! Им покой нужен, грядки на даче, санаторий в ближнем Подмосковье с кефиром на ночь и процедурами. А не Таиланд с его влажностью, перепадами давления и острой жратвой! Ты хоть понимаешь, что они наше будущее проедают?
Он прошел на кухню, демонстративно не разуваясь, оставляя на светлом ламинате грязные, мокрые разводы от уличной обуви. Ольга поморщилась, глядя на черные следы, но промолчала. Сейчас было не время говорить о чистоте полов. Она прошла следом, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает нарастать холодный, липкий ком тревоги.
Виктор уже распахнул холодильник, достал банку дешевого пива и с громким, агрессивным шипением дернул жестяное кольцо. Пена выплеснулась на его руку, но он даже не вытер её, просто стряхнул на пол.
— Вот смотри, давай посчитаем, раз ты у нас такая гуманитария, — он сделал жадный глоток и ткнул пальцем в сторону Ольги, словно прокурор, зачитывающий обвинение. — Мы платим тридцать пять тысяч в месяц. Отказываем себе во всем. Ты в этом пальто уже третий сезон ходишь, на него смотреть жалко, рукава вытерлись. Я машину починить не могу, глушитель рычит как трактор, стыдно к офису подъезжать. А твои предки, вместо того чтобы помочь молодой семье, вместо того чтобы сказать: «Вот вам, дети, погасите досрочно, живите спокойно, рожайте внуков», летят жарить свои старые задницы на солнце! Это эгоизм, Оля! Чистейшей воды старческий эгоизм, прикрытый улыбочками!
— Они предлагали нам деньги на первый взнос, когда мы квартиру брали, — тихо напомнила Ольга, присаживаясь на край табуретки и опираясь спиной о холодный подоконник. За окном сгущались серые сумерки, такие же беспросветные, как настроение мужа. — Мы сами отказались. Ты сам сказал: «Мы гордые, мы сами справимся, нам подачки не нужны». Забыл?
— Я сказал это из вежливости! Это этикет! — рявкнул Виктор, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Это социальный ритуал, дура! Они предлагают — мы отказываемся для вида, они настаивают — и мы берем! А они что? «Ну, сами так сами, какие вы у нас молодцы». И рады! Сразу побежали путевки бронировать. Как будто ждали, пока мы от кормушки отвернемся. Нормальные родители сунули бы конверт в карман, пригрозили бы и сказали: «Не спорьте!». А эти… Тьфу!
Он начал мерить шагами крошечную кухню: три шага к плите, поворот, три шага к холодильнику. Он напоминал зверя в слишком тесной клетке, которому не доложили мяса. Его раздражало всё: и этот дешевый гарнитур, который они купили на распродаже с царапиной на фасаде, и мигающая лампочка в вытяжке, и это спокойствие жены, которое он принимал за тупость.
— Ты пойми, Оля, я же не для себя прошу. Я о нас думаю. О стратегии выживания. А твои родители ведут себя так, будто собираются жить вечно. Ты видела, какие у тестя часы новые? «Смарт»! Давление они ему меряют, шаги считают! Зачем ему часы за двадцать штук? Чтобы знать, когда время пить таблетки от маразма? Купил бы песочные, дешевле вышло бы! А такси? «Комфорт плюс»! Им что, в «Экономе» корона бы с головы упала? Доехали бы, не развалились. Но нет, надо же пыль в глаза пустить!
Ольга смотрела на него и пыталась понять, в какой именно момент этот рациональный, бережливый мужчина, за которого она выходила замуж, превратился в мелочного, злобного счетовода. Раньше его экономность казалась ей признаком надежности, фундаментом будущей стабильности. Теперь же она видела в ней только черную, всепоглощающую жадность.
— Витя, тебе не стыдно? — спросила она, глядя ему прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю того человека, которого любила. — Ты сейчас считаешь деньги в чужом кармане. Это их жизнь, их труд. Они вырастили меня, дали образование, помогли с первой машиной, когда я права получила. Они имеют полное право тратить свои заработанные деньги так, как хотят. Хоть в казино, хоть на благотворительность, хоть на Таиланд. Они нам ничего не должны.
— Стыдно — это когда видно, а мне не видно, мне обидно! — огрызнулся Виктор, допивая пиво залпом и сминая пустую банку в кулаке. Жесть жалобно хрустнула. — Образование они дали… А толку? Сидишь в своей бухгалтерии за копейки, глаза портишь. Если бы они нормально помогли, мы бы сейчас уже в трешке жили, а не в этой панельной конуре с картонными стенами. Но нет, им же надо «мир посмотреть». В гробу карманов нет, Оля! Объясни ты им это наконец! Хотя, поздно уже. Улетели, голубки. Сейчас сядут в самолет, нальют себе вискаря… Они ведь не чартер взяли, я видел бирки на чемоданах. Регулярный рейс! Ты представляешь, сколько это стоит?
Он схватил свой телефон, быстро, нервно тыкая пальцами в экран, открыл приложение с поиском билетов. Его лицо подсветилось мертвенно-голубым светом экрана.
— Сейчас, сейчас я тебе точно скажу, чтобы ты масштаб трагедии оценила… Так, Москва — Пхукет, прямые, на эти даты… — он присвистнул, и этот звук был полон яда и зависти. — Оля, ты лучше сядь, если стоишь. Двести пятьдесят тысяч только билеты! Четверть миллиона! На эти деньги можно было бы ремонт в ванной сделать, плитку нормальную, итальянскую положить, а не этот пластик убогий, который отваливается!
Ольга молчала. Ей казалось, что муж сейчас говорит на каком-то иностранном, варварском языке. Он не видел за цифрами людей. Он не видел радости отца, который впервые за пять лет выбрался к морю после операции. Он видел только упущенную выгоду. Плитка в ванной была для него реальнее, важнее и живее, чем улыбки её родителей.
— Ты думаешь, я монстр? — Виктор резко захлопнул дверцу микроволновки, установив таймер на две минуты. Гул прибора заполнил возникшую паузу, словно пытаясь заглушить напряжение, висевшее в воздухе. — Нет, Оля, я не монстр. Я просто единственный взрослый человек в этой семье, который умеет смотреть правде в глаза. Я — реалист. А ты живешь в мире розовых пони, где ресурсы бесконечны.
Он повернулся к ней, скрестив руки на груди. В тусклом свете кухонной лампы его лицо казалось серым, уставшим, но глаза горели фанатичным блеском проповедника, уверенного в своей правоте.
— Существует закон природы, Оля. Естественный отбор, круговорот ресурсов. Старое уступает место новому. Дерево падает, чтобы дать свет молодой поросли. А у нас что? Старые дубы высасывают все соки из почвы, а ростки гнутся и сохнут в их тени. Твои родители уже пожили. У них было всё: молодость, здоровье, Советский Союз с его бесплатными квартирами. А у нас что? Ипотека на двадцать лет и гречка по акции?
Ольга почувствала, как к горлу подступает тошнота. Ей стало физически неприятно находиться с мужем в одной комнате. Его слова, пропитанные циничной, холодной логикой, царапали душу, как наждачная бумага.
— Витя, ты себя слышишь? — тихо спросила она, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь согреться. — Ты говоришь о моих маме и папе как об отработанном материале. Как о старой мебели, которую пора выкинуть на свалку. Им всего шестьдесят с небольшим! Они полны сил, они хотят жить, видеть мир…
— Жить? — перебил он, и в его голосе зазвенела злая ирония. — Давай называть вещи своими именами. Это не жизнь, это дожитие. Качественное, дорогое дожитие за наш счет. Ты хоть помнишь прошлый месяц? Зубы твоего отца? Импланты! Четыре штук! Ты знаешь, сколько это стоило? Я знаю. Я чек видел, который теща на столе забыла. Четыреста тысяч! Полмиллиона рублей он носит у себя во рту! Зачем? Чтобы жевать шашлык на даче? В его возрасте каши надо есть, Оля, это полезнее для желудка!
Виктор начал загибать пальцы, его голос становился всё громче, всё напористее. Он словно забивал гвозди в крышку гроба их брака.
— Зубы — раз. Новая теплица на даче из поликарбоната, с автополивом — два. Зачем им автополив? Им делать нечего, пусть леечкой ходят, разминаются! Это же физкультура! Нет, им комфорт подавай. Три — санаторий весной для мамы. «Спина болит». У всех спина болит! У меня тоже болит после разгрузки товара, но я же не еду в Кисловодск! Я мажусь мазью за сто рублей и иду пахать дальше!
Микроволновка жалобно пискнула, оповещая о готовности ужина, но Виктор даже не шелохнулся. Он был слишком увлечен своей бухгалтерией ненависти.
— Я всё это время молчал, — продолжал он, подходя к Ольге вплотную. Она почувствовала запах его несвежей рубашки и дешевого дезодоранта. — Я терпел. Думал: ну ладно, ну бывает, ну прихоть. Но этот Таиланд — это уже плевок нам в лицо. Это демонстрация! Они как бы говорят: «Смотрите, нищеброды, как мы умеем!». Они тратят наш потенциал. Эти деньги должны были работать на нас! На расширение жилплощади, на новую машину, на твой декрет, в конце концов!
— Какой декрет, Витя? — Ольга подняла на него глаза, полные ужаса. — Ты же сам говорил, что мы не можем себе позволить ребенка. Что нам нужно встать на ноги.
— Так мы и не встанем никогда! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — Мы никогда не встанем на ноги, пока эти два пылесоса высасывают семейный бюджет! Ты понимаешь, что каждый их рубль — это рубль, отнятый у твоего нерожденного ребенка? Ты инфантильна, Оля! Ты ведешь себя как маленькая девочка, которая боится попросить конфету. Ты должна была прийти к ним и сказать: «Мама, папа, хватит! Вы своё пожили. Теперь наша очередь. Отдайте деньги нам, вам они уже не нужны для счастья, вам достаточно телевизора и лавочки у подъезда».
Ольга отступила на шаг назад, упершись поясницей в холодную дверцу холодильника. Ей казалось, что перед ней стоит незнакомец. Оборотень. Где тот заботливый парень, который дарил ей цветы? Куда он делся? Или его никогда и не было, а была только эта личина, скрывающая расчетливого хищника?
— Ты завидуешь, — прошептала она. — Ты просто черной завистью завидуешь тому, что они умеют радоваться жизни, а ты нет. Ты считаешь каждую копейку, ты удавишься за скидку, а они… они свободны. И тебя это бесит.
Виктор криво усмехнулся. Он достал из микроволновки тарелку с горячими макаронами, пар от которых поднимался к потолку, и с грохотом поставил её на стол.
— Я не завидую, дорогая. Я планирую. Я менеджер нашей семьи. А они — убыточный актив. И самое страшное, что ты на их стороне. Ты предаешь меня, предаешь наши интересы ради их стариковских капризов. Ты хоть понимаешь, сколько они еще могут протянуть? Медицина сейчас хорошая, особенно платная, которую они так любят. Десять лет? Пятнадцать? Двадцать? Мы к тому времени старыми станем! Мы лучшие годы потратим на ожидание, пока они освободят жилплощадь и счета!
Он схватил вилку и яростно ткнул ею в макароны, словно протыкая невидимого врага.
— Ты должна выбрать, Оля. Либо ты взрослая женщина, которая строит свое гнездо и защищает его от паразитов, даже если эти паразиты — твои родители. Либо ты вечная дочка, которая будет смотреть, как мамочка с папочкой проедают твое наследство, и умиляться их фоточкам с пляжа. Третьего не дано.
Ольга смотрела на то, как он жадно, почти не жуя, глотает еду, и понимала: это не просто ссора из-за денег. Это пропасть. Огромная, черная яма между их мирами, которую уже ничем не засыпать. Но самое страшное было в том, что Виктор действительно верил в свою правоту. В его искривленной картине мира любовь измерялась квадратными метрами, а уважение к родителям заканчивалось там, где начинались их расходы на себя.
— А знаешь, может, оно и к лучшему, что они полетели. — Виктор отложил вилку, вытер жирные губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Ольгу с каким-то странным, оценивающим прищуром. В его голосе больше не было истеричных ноток, только пугающая, ледяная рассудительность. — Организм в шестьдесят с лишним лет — штука хрупкая. Резкая смена климата, влажность, другая вода, острая пища… Это стресс. Серьезный стресс.
Ольга замерла. Ей показалось, что она ослышалась. Воздух в кухне стал густым и вязким, как кисель.
— Ты о чем? — спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
— О рисках, Оля. О неизбежных рисках, — Виктор спокойно откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Перелет девять часов. Тромбоз, скачки давления. Там жара за тридцать, а у твоего папы гипертония. Инсульт на отдыхе — дело обычное. Страховая, конечно, тело вывезет, но… Сам факт.
— Ты… ты сейчас желаешь им смерти? — прошептала Ольга. Её голос сел, превратившись в едва слышный сип. — Ты сидишь на нашей кухне, жрешь макароны и рассуждаешь о том, как мои родители могут умереть?
— Не желай, а прогнозируй. Не передергивай, — поморщился Виктор, словно жена сказала глупость, недостойную его интеллекта. — Я просто анализирую ситуацию. Если с ними что-то случится, это будет трагедия, конечно. Поплачем, похороним. Но давай смотреть правде в глаза: это решит все наши проблемы разом. Абсолютно все.
Он встал и подошел к окну, заложив руки за спину, как полководец перед решающей битвой.
— Их квартира. Сталинка. Потолки три двадцать. Центр, парк через дорогу. Сколько она сейчас стоит? Миллионов двадцать, не меньше. Мы продаем эту конуру, гасим ипотеку, делаем там ремонт… Я уже всё прикинул. Снесем стену между кухней и гостиной, сделаем остров. Кабинет мне оборудуем. Ты понимаешь, какой уровень жизни нас ждет?
Ольга смотрела на широкую спину мужа и видела не человека, а черную дыру, поглощающую всё светлое. Он уже мысленно похоронил её родителей. Он уже содрал обои в их квартире, выбросил их любимые книги, продал мамин рояль. Для него они были не живыми людьми, а досадным препятствием, временными жильцами на его законных квадратных метрах.
— Это их дом, Витя, — сказала она, с трудом сдерживая рвотный позыв. — Они там живут. Они там счастливы.
— Они там просто занимают место! — резко обернулся он, и в глазах его полыхнул фанатичный огонь. — Две дряхлеющие тушки на восемьдесят квадратных метров! Зачем им столько? Чтобы пыль с серванта вытирать? Им бы и однушки хватило за глаза. Это нерациональное использование ресурсов! Они сидят на золотом мешке и едят сухари, вместо того чтобы отдать мешок тем, кто умеет им распорядиться. То есть нам.
Он снова сел за стол, придвинулся ближе к Ольге, заглядывая ей в лицо. Его дыхание было тяжелым, с запахом пережаренного лука.
— Я ведь почему злюсь, Оля? Потому что время уходит. Я не молодею. Мне тридцать пять. Если они протянут еще лет двадцать — а они, судя по их здоровью и этим поездкам, планируют скрипеть долго — то я получу это наследство к пенсии. К своей пенсии! И зачем оно мне тогда? Таблетки покупать? Нет, дорогая. Деньги и метры нужны сейчас, пока я полон сил, пока у меня есть желания.
Виктор достал телефон и открыл приложение с курсами валют.
— Вот смотри, доллар скачет. Недвижимость может просесть. А они тратят валюту! Тратят наш будущий капитал. Я смотрю на них и вижу не твоих маму и папу, а ходячие кошельки, из которых вылетают купюры. Каждая их поездка — это минус от моей мечты. Минус хорошая машина, минус отпуск на Мальдивах, минус спокойная жизнь. Они воруют у меня, Оля. Воруют моё время и мои возможности.
— Ты больной, — отчетливо произнесла Ольга. Это было не оскорбление, а констатация факта. — Ты одержим. Ты ждешь их смерти как выигрыша в лотерею.
— Я жду справедливости! — рявкнул Виктор, ударив кулаком по столу так, что вилка подпрыгнула и упала на пол. — Это естественный ход вещей! Смена поколений! Родители должны уступать дорогу, помогать, отдавать всё до последней нитки, чтобы дети жили лучше. А твои вцепились в свою жизнь и в свои деньги бульдожьей хваткой. Знаешь, я иногда думаю… Если бы они были порядочными людьми, они бы давно переписали квартиру на тебя и уехали жить на дачу. Насовсем. Освободили бы плацдарм. Но нет, они цепляются за свой комфорт.
Он наклонился, поднял вилку и начал задумчиво вертеть её в руках, разглядывая гнутые зубцы.
— Так что да, Оля. Пусть летят. Пусть жарятся на солнце. Пусть едят своих скорпионов. Чем активнее они живут, тем быстрее износятся. Машину, если гонять на предельных оборотах, быстрее списывают в утиль. С людьми так же. Я никого убивать не собираюсь, я чту уголовный кодекс. Я просто сижу на берегу реки и жду. Жду, когда мимо проплывет… ну, ты поняла. И этот их отпуск — это шанс. Шанс, что течение реки ускорится.
Ольга встала. Ноги были ватными, но внутри, там, где минуту назад был страх, теперь поднималась холодная, прозрачная ясность. Она вдруг увидела всю их совместную жизнь в новом свете. Все его разговоры об экономии, все его планы на будущее — всё это строилось на фундаменте из могильных плит её родителей. Он не любил её. Он инвестировал в неё, как в единственную наследницу богатых стариков.
— Ты не человек, — сказала она тихо, но каждое слово падало в тишину кухни, как камень. — Ты калькулятор, у которого сбились настройки. Ты считаешь, что тебе все должны просто за то, что ты существуешь.
— Я считаю, что мне должны за то, что я терплю! — огрызнулся Виктор. — Терплю эту нищету, эту ипотеку, твою скучную работу. Я достоин большего! И это «большее» находится в руках твоих родителей. И я его получу. Рано или поздно. Лучше бы рано. И ты, как любящая жена, должна быть на моей стороне. Мы команда или кто? Мы должны вместе думать, как оптимизировать расходы, пока они… пока они еще занимают наше место под солнцем.
Он снова уткнулся в телефон, проверяя статус рейса.
— О, взлетели, — буркнул он без эмоций. — Ну, попутного ветра в горбатую спину. Надеюсь, турбулентность будет знатная. Пусть потрясет старичков, может, задумаются о бренности бытия и завещании.
Ольга смотрела на мужа, и странное чувство, похожее на отрезвление после тяжелого наркоза, заливало её сознание ледяной волной. Экран его телефона все еще светился, отображая карту полета, крошечный самолетик полз через континент, унося самых дорогих ей людей подальше от этого душного, пропитанного ядом места. Виктор сидел, развалившись на стуле, и ковырял зубочисткой в зубах, абсолютно довольный своим монологом. Он выглядел победителем, который только что расписал партию и теперь ждет заслуженного приза.
Она вдруг увидела его по-настоящему. Не того перспективного парня, с которым они выбирали обои, и не уставшего мужа, которого надо пожалеть. Перед ней сидело существо, которое паразитировало на её жизни. Существо, которое питалось не любовью, а калькуляцией чужой смерти. Ей стало физически, до спазмов в животе, противно находиться с ним в одной комнате, дышать одним воздухом, смотреть на его руки, которые только что держали вилку, а мысленно уже рылись в шкатулках её матери.
Ольга молча встала, прошла в прихожую и с лязгом повернула замок входной двери. Щелчок прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Она распахнула дверь настежь, впуская в коридор холодный сквозняк и шум лестничной клетки.
— Ты чего? — Виктор лениво выглянул из кухни, не понимая, что происходит. — Проветриваешь? Закрой, дует же. Простудишься, а больничные нынче копейки стоят.
— Вон, — тихо сказала Ольга.
Виктор усмехнулся, все еще уверенный, что это какая-то глупая женская игра, попытка привлечь внимание. Он встал, потягиваясь, и шаркающей походкой направился к ней.
— Чего «вон»? Оля, кончай цирк. Я устал, я завтра на работу. Иди лучше чай поставь, успокойся. Гормоны, что ли, шалят? Или правда глаза колет?
Она смотрела на него, и внутри не было ни жалости, ни страха, ни даже злости. Только брезгливость. Такая, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— Ты не понял, Витя. Вон из моей квартиры. Сейчас. Не завтра, не после чая. Сию минуту.
Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением недоумения и раздражения.
— Ты больная? Куда я пойду на ночь глядя? Это и мой дом тоже, я здесь прописан, между прочим! Мы женаты, если ты забыла!
— Это квартира моих родителей, которую они нам уступили, пока сами живут на даче или путешествуют, — ледяным тоном отчеканила Ольга. — Ты здесь никто. Ты здесь просто жилец, который задолжал за аренду совести.
Виктор набычился, его лицо покраснело. Он шагнул к ней, пытаясь задавить авторитетом, как делал это всегда.
— Ты что несешь? Я муж! Я глава семьи! Я о нас забочусь, дура ты набитая! Я единственный, кто думает о нашем будущем, пока ты сопли жуешь! Ты меня выгоняешь? Меня? Того, кто пытается вытащить нас из нищеты?
— Заботишься? — переспросила Ольга, и её голос зазвенел сталью. — Ты не заботишься. Ты ждешь трупов. Ты сидишь и караулишь, когда освободится жилплощадь.
Она набрала в грудь воздуха и выплюнула ему в лицо те слова, которые крутились у нее в голове весь этот кошмарный вечер. Слова, которые стали приговором их браку.
— Мои родители полетели в отпуск, ты пожелал им хорошей дороги, а мне весь вечер шипел, что они «тратят наше наследство»! «Старики должны дома сидеть, а не по морям шастать, пока мы ипотеку платим», вот, что ты мне говорил! Ты считаешь деньги в кармане моих родителей! Ты мне противен! Развод!
Виктор замер. Он ожидал истерики, криков, но не этого спокойного, уничтожающего презрения.
— Развод? — он зло рассмеялся, но смех вышел лающим и нервным. — Из-за чего? Из-за того, что я правду сказал? Да ты без меня пропадешь! Ты же никчемная! Кто тебе ипотеку гасить будет? Кто тебе подскажет, как жить? Папочка твой? Так он не вечный, Оля! Помяни мое слово, он там кони двинет от жары, и ты приползешь ко мне, чтобы я помог с похоронами и документами! Потому что ты сама ничего не можешь!
— Если с ним что-то случится, рядом буду я и мама, — ответила Ольга, делая шаг назад и указывая на открытую дверь. — А тебя рядом не будет. Никогда больше. Ты чужой. Ты хуже чужого, ты враг. Ты смотришь на живых людей и видишь мешки с деньгами. Убирайся. Или я вызову наряд и скажу, что пьяный посторонний ломится в квартиру. Ты меня знаешь, я сделаю.
Виктор посмотрел в её глаза и понял — она не шутит. Там была пустота. Глухая стена, о которую разбивались все его манипуляции. Он сплюнул на пол, прямо на коврик.
— Ну и дура. Клиническая идиотка. Просрала мужика, который умеет деньги считать. Живи со своими стариками, нянчи их, меняй им памперсы. А когда останешься одна в пустой хате с долгами, не звони. Я к тому времени найду нормальную бабу, у которой мозги на месте, а не этот кисель.
Он схватил с тумбочки ключи от машины, даже не став надевать куртку, сунул ноги в ботинки, сминая задники.
— Ты пожалеешь, Оля! — крикнул он уже с лестничной площадки, оборачиваясь. Его лицо было перекошено злобой. — Ты сгниешь тут в нищете со своей гордостью! А наследство все равно профукаете!
Ольга не ответила. Она просто закрыла дверь. Тяжелая металлическая створка отсекла его голос, его злобу, его липкую жадность. Щелкнул замок.
В квартире стало тихо. Но это была не пугающая тишина одиночества, а благословенная тишина очищения. Воздух, казалось, стал прозрачнее. Ольга прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Она не плакала. Слез не было. Было только чувство огромного облегчения, словно она только что вырезала злокачественную опухоль, которая годами отравляла её организм.
Она достала телефон. На экране маленький самолетик уверенно летел над океаном, приближаясь к теплу и солнцу.
— Летите, родные, — прошептала она в темноту коридора. — Летите и живите долго. Назло всем.
Она поднялась, прошла на кухню, сгребла в мусорное ведро недоеденные макароны мужа, открыла окно настежь, впуская морозный ночной воздух, и впервые за этот вечер полной грудью вздохнула. Жизнь продолжалась, и теперь она точно знала, что в этой жизни больше нет места тем, кто ждет чужой смерти…