Картина, представшая перед ней, была апокалиптической. Изба превратилась в гигантский факел. Огонь уже пробился через крышу, и в черное небо взлетали снопы искр, смешиваясь с падающим снегом. Внутри, в этом огненном шторме, что-то страшно выло. Это был не человеческий крик, а рев погибающего животного. Коля. Огромный, сильный, но беспомощный в своем страхе гигант метался в огненной ловушке, не понимая, как открыть засов или боясь пройти через стену огня. Его вопли, полные боли и ужаса, пробивались даже сквозь гул пламени, заставляя кровь стыть в жилах. Алина зажала уши руками, отступая к лесу. Она убила его брата, но смерть Коли, страшная, мучительная, легла на ее душу тяжелым камнем. Страшно, но жалости не было. Было понимание: или они, или она.
Вдруг дверь избы, охваченная пламенем, содрогнулась от мощного удара изнутри. Еще удар. И еще. Дубовый засов не выдержал, или, может быть, само дерево прогорело в местах крепления петель. Дверь с грохотом вылетела наружу, подняв фонтан искр. На крыльцо вывалился клуб черного дыма, а следом за ним, кашляя и рыча, выполз Батя. Он выглядел как демон, восставший из ада. Его одежда тлела, волосы и борода были опалены. На месте правого плеча, куда попал заряд дроби, расплывалось огромное бурое пятно, пропитавшее остатки свитера.
Он упал в снег, катаясь по нему, чтобы сбить пламя с одежды. Он выжил. Алина смотрела на это с оцепенением. Ей казалось, что после выстрела, удара прикладом и пожара человек не может встать. Но Батя был скроен из другого теста. Злоба и жажда мести питали его лучше любой крови. Он поднялся на колени, тяжело дыша. Его лицо было черным от копоти, но глаза, два белых безумных пятна, шарили по двору, выискивая жертву. Он увидел ее. Алина стояла у кромки леса, освещенная заревом пожара, босая, в разорванной окровавленной рубахе.
— Стоя-я-ать! — Его крик был похож на скрежет металла.
Батя попытался встать. Его шатнуло, но он удержался, опираясь здоровой рукой о перила крыльца. Его взгляд упал на колоду для рубки дров, стоящую рядом. Там, вонзившись в дерево, торчал тяжелый колун. Он рванул его левой рукой. Топор поддался. Батя взвесил его в руке, оскалился кровавым ртом и шагнул в снег. Алина поняла, что время созерцания закончилось. Началась гонка со смертью. Она развернулась и побежала в темноту леса. Снег под босыми ногами был как битое стекло. Каждый шаг отдавался острой болью, холод мгновенно сковал ступни, лишая их чувствительности. Но она бежала. Бежала, не разбирая дороги, сбивая плечи о стволы деревьев, проваливаясь в сугробы по пояс. Позади, перекрывая треск пожара, слышалось тяжелое дыхание и хруст снега под сапогами преследователя. Он шел за ней. Раненый, обгоревший, но неумолимый.
Лес встретил ее не как спасительное убежище, а как равнодушный палач. Темнота под кронами вековых елей была густой, почти осязаемой, и в этой черноте белели лишь стволы берез да сугробы, похожие на застывшие волны ледяного моря. Алина бежала, не чувствуя под собой земли. Первые сто метров боль в босых ногах была ослепляющей, каждый шаг по насту отзывался в мозгу вспышкой, словно она ступала по раскаленным углям. Но потом нервные окончания, не выдержав шока, отключились. Ступни онемели, превратившись в чужие деревянные колодки. Она просто переставляла их механически, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь и снова падая.
Снег набивался в порванную одежду, таял на разгоряченной коже и тут же замерзал ледяной коркой. Ветки хлестали по лицу, оставляя горящие ссадины, одна из них рассекла бровь, и кровь залила глаз, мешая видеть. Легкие горели огнем. Морозный воздух, врывавшийся в раскаленную гортань, казался жидким азотом. Алина хрипела, выплевывая вязкую слюну, но не останавливалась. Инстинкт гнал ее вперед, подальше от огненного зарева, которое окрашивало верхушки деревьев за спиной в зловещий багровый цвет.
Позади, сквозь шум собственной крови в ушах и треск ломаемого кустарника, она слышала его. Батя не бежал. С простреленным плечом и в тяжелой одежде это было невозможно. Он шел. Шел размеренно, тяжело, как раненый медведь-шатун, который знает, что добыча никуда не денется. Хруст снега под его сапогами был ритмичным, неотвратимым. Он не кричал больше, экономя силы. Лишь иногда издавал глухое, утробное рычание, когда ветка задевала его рану. Он шел по ее следам. На свежем снегу цепочка глубоких ям от ее ног были видны даже в темноте, как красная дорожка.
Алина понимала. Это гонка на выживание, в которой у нее нет шансов. Она босая. Через 10, максимум 15 минут мороз сделает то, что не успел сделать Витя. Убьет ее. Ноги откажут. Она упадет в сугроб и просто уснет сладким смертельным сном гипотермии. А Батя найдет ее, теплую или уже остывшую, и закончит начатое топором. Бежать в никуда было бессмысленно. Ей нужно было преимущество. Ей нужно было изменить правила игры.
Она выскочила на небольшую поляну, залитую призрачным лунным светом, и остановилась, привалившись к стволу сосны, чтобы перевести дыхание. Сердце билось где-то в горле, готовое разорвать грудную клетку. Она оглянулась. За деревьями мелькнула тень. Он был близко. Метров пятьдесят, не больше. Она слышала, как он ломает сушняк. В панике, оглядываясь по сторонам, Алина пыталась сориентироваться. Где-то здесь, в этом квадрате леса, должен быть старый овраг, куда они сбрасывали мусор и, возможно, тела. Тот самый овраг, возле которого она пыталась сбежать в первый раз.
Она помнила, что там, на краю, Батя ставил волчьи ямы, глубокие ловушки с кольями, прикрытые лапником. Он хвастался этим однажды, когда был пьян, показывал ей свою науку. Мысль вспыхнула яркой искрой в угасающем сознании. Ловушка. Это ее единственный шанс. Она не может убить его в открытом бою. У него топор и масса. У нее только замерзшие руки и ярость. Но если заставить его ошибиться, если привести его туда, где земля уйдет из-под ног...
Она оттолкнулась от дерева. Ноги слушались все хуже. Ступни казались огромными и ватными. Она заставила себя изменить направление. Теперь она не бежала прямо от него. Она начала петлять, уводя его в сторону к чернеющему провалу оврага. Она специально задевала кусты, ломала ветки, оставляла явные следы.
— Иди сюда, — прошептала она разбитыми губами. — Иди за мной.
Впереди показался просвет между деревьями и резкий обрыв тьмы. Овраг! Алина замедлилась. Здесь нужно было быть осторожной. Где-то здесь вдоль кромки были вырыты ямы. Она начала всматриваться в снег, ища неестественные бугорки или слишком ровно лежащие ветки. Луна спряталась за тучу, и мир погрузился в серую мглу. Сзади раздался треск. Батя вышел на поляну. Он увидел ее силуэт на фоне неба.
— Нашлась, — его голос прозвучал глухо, с бульканьем. Видимо, кровь заливала легкие. — Не уйдешь.
Он ускорил шаг, поднимая топор. Алина увидела перед собой странное нагромождение веток, слегка припорошенное снегом. Оно выглядело слишком аккуратным для дикого леса. Это было оно. Волчья яма. Она стояла прямо перед ней. Если она прыгнет через нее, а он бросится следом, не глядя под ноги... Алина набрала в грудь ледяного воздуха. Она знала, что у нее будет только одна попытка. Если она не допрыгнет или поскользнется на краю, она сама упадет на колья. Если он заметит подвох, он просто обойдет и зарубит ее. Но выбора не было. Она повернулась к нему лицом, чтобы он видел ее глаза, полные страха и вызова.
— Ну давай! — крикнула она, и голос сорвался на визг. — Иди, возьми меня!
Батя взревел и бросился в атаку, забыв про боль и осторожность. Он видел перед собой только жертву, загнанную в тупик на краю обрыва. Алина оттолкнулась от ледяного наста в тот самый момент, когда тяжелое дыхание преследователя, казалось, обожгло ей затылок. Это был прыжок отчаяния, в который она вложила все, что осталось от ее жизненных сил. Мышцы, скованные холодом, взорвались последним рывком.
Она взмыла в воздух, перелетая через присыпанную снегом кучу лапника, закрывавшую смертельную ловушку. Время замедлилось. В полете она успела увидеть черное небо, искры далекого пожара и верхушки сосен, которые качались, словно одобрительно кивая. Приземление было жестким. Алина не удержалась на ногах на скользком краю оврага, упала набок, больно ударившись бедром о корень, и покатилась по снегу. Но она тут же вцепилась руками в мерзлую землю, тормозя себя, чтобы не соскользнуть вниз. Она замерла, сжавшись в комок, и зажмурилась, ожидая звука.
Батя, ослепленный яростью и болью от раны, не смотрел под ноги. Он видел только фигуру беглянки, мелькнувшую впереди. Он думал, что она споткнулась. Он торжествовал. Еще один шаг. Широкий, тяжелый, уверенный шаг хозяина леса. Его сапог опустился на то, что выглядело, как твердая земля, но оказалась лишь тонким слоем веток и снега. Треск ломающегося дерева прозвучал в ночном лесу, как сухой винтовочный выстрел.
Земля под ногами маньяка исчезла. Батя по инерции взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Его глаза расширились, в них мелькнуло даже не понимание, а изумление. Он издал короткий сдавленный хрип, и его грузное тело рухнуло вниз в черную пасть ямы. Следом раздался звук, который Алина не забудет никогда. Глухой, влажный удар тяжелого тела и страшный тошнотворный хруст, будто сломали сухую ветку толщиной с руку. А потом наступила тишина. Секундная звенящая тишина, которую тут же разорвал нечеловеческий протяжный вой. Это был крик существа, познавшего абсолютную боль.
Алина, тяжело дыша, перевернулась на живот и на четвереньках подползла к краю ямы. Страх исчез. Его место заняло холодное, мрачное любопытство. Она заглянула вниз. Яма была глубокой, метра три, не меньше. Стены отвесные, скользкие, глинистые. На дне, в неестественной позе, лежала груда тряпья, которая еще недавно была страшным человеком. Батя был жив, но он был сломан. Одна его нога была вывернута под углом, которого не допускает анатомия. Но самое страшное было другое. Из его живота, пробив бушлат и свитер, торчал заостренный осиновый кол, на который он насадился всем весом.
Его лицо, освещенное луной, было серой искаженной маской страдания. Топор, его оружие, валялся рядом, наполовину уйдя в грязь. Теперь он был бесполезен. Батя поднял голову. Его глаза, затуманенные шоком, нашли силуэт Алины на краю ямы.
— Помоги, вытащи! — просипел он.
Алина смотрела на него сверху вниз. Ветер трепал ее волосы, мороз пробирал до костей, но ей вдруг стало жарко. Это был жар триумфа. Она, городская девочка, слабая порода, загнала волка в капкан.
— Помочь? — переспросила она. Голос ее звучал хрипло, но твердо. — Зачем? Чтобы ты меня убил?
— Не убью, — хрипел он, цепляясь слабеющими пальцами за кол. — Отпущу. Денег дам. Много денег. В тайнике. Золото есть. Вытащи, дочка. Больно.
Алина усмехнулась. Разбитые губы треснули, но она не почувствовала боли.
— Золото мне не нужно, — сказала она тихо. — И я тебе не дочка. Я твоя смерть.
Она увидела, что топор лежит слишком далеко от него, но достаточно близко к краю осыпи. Если он попытается встать, он его не достанет. Но он и не встанет. Кол держал его надежно. Алина встала во весь рост, посмотрела на свои босые ноги, которые уже потеряли чувствительность и стали белыми, как мрамор. Она знала, что счет идет на минуты. Если она не найдет тепло, победа над Батей станет пирровой. Она умрет здесь, на краю этой ямы, замерзнув насмерть под его предсмертные хрипы. Ей нужно было идти. Но уйти просто так она не могла.
Она оглянулась в поисках чего-то тяжелого. Взгляд упал на увесистый булыжник, вывороченный из земли при копке ямы и лежавший в кустах. Алина подошла к нему, с трудом подняла обеими руками. Камень был холодным и тяжелым, килограммов десять. Она, шатаясь, вернулась к краю. Батя увидел ее с камнем в руках. Он замолчал. В его глазах впервые за все время появился настоящий животный ужас перед неизбежным. Он понял, что пощады не будет.
— Не надо, — прошептал он.
— Надо, Батя, — сказала Алина. — За девочку с заколкой. За всех.
Она разжала пальцы. Камень полетел вниз. Раздался глухой удар. Батя дернулся и затих. Алина не стала всматриваться, попала она в голову или в грудь. Это было неважно. Важно было то, что он больше не встанет. Никогда. Она отвернулась от ямы, оставляя за спиной могилу своего мучителя. Теперь перед ней был только лес. Бесконечный черный равнодушный лес и 30 градусов мороза. Ад закончился, но началось чистилище.
Алина сделала первый шаг в сторону далекой трассы, не зная, дойдет ли она. Но зная точно, она больше никого и ничего не боится. Она прошла всего 10 шагов от края ямы, когда адреналин, этот природный наркотик, заставлявший ее тело игнорировать законы физики, внезапно иссяк. Его действие закончилось так же резко, как обрывается электричество. Алина споткнулась на ровном месте и упала на колени в сугроб.
Холод, который до этого был лишь фоновым шумом, теперь обрушился на нее с яростью кузнечного молота. Он пробил тонкую ткань рваной рубахи, впился ледяными иглами в кожу, сковал легкие. Но самое страшное происходило с ногами. Алина посмотрела вниз. Ее ступни, когда-то ухоженные, с идеальным педикюром, теперь напоминали два куска мрамора. Белые, с синими прожилками, совершенно чужие.
Она попыталась пошевелить пальцами, но не почувствовала ничего. Они умирали. В голове всплыла кристально чистая математическая мысль — она не дойдет. Трасса далеко, может быть, в пяти, а может, в десяти километрах. В таком состоянии, босиком, она потеряет сознание через пятнадцать минут, а через час превратится в ледяную статую. Ее победа над Батей ничего не стоит, если она ляжет рядом с его могилой. Ей нужна обувь. Любая.
Алина медленно повернула голову назад, к черному провалу ямы. Там, на дне, лежал мертвец. А на мертвеце были сапоги. Кирзовые, подбитые войлоком, грубые, но теплые. Эта мысль вызвала приступ тошноты, но Алина подавила его мгновенно. Брезгливость — это роскошь для живых. Для выживающих есть только целесообразность. Она развернулась и на четвереньках поползла обратно. Спускаться в яму к трупу было страшнее, чем прыгать через нее. Глинистые стены были отвесными и скользкими.
Алина цеплялась за корни, обдирая ногти, сползала вниз, пачкаясь в земле и крови, которую оставил Батя, когда падал. Оказавшись на дне, она сразу почувствовала запах — густой, тяжелый дух свежей крови и пробитого кишечника. Батя лежал неподвижно, его голова была неестественно запрокинута, открытые глаза смотрели в небо, покрываясь ледяной коркой. Алина старалась не смотреть ему в лицо.
Она подползла к его ногам. Сапоги были огромными, сорок пятого размера, черными и блестящими от жира. Она схватилась за голенище левого сапога, того, что был на здоровой ноге. Тянуть было тяжело. Резина задубела на морозе, нога мертвеца была тяжелой. Алина уперлась пяткой в пах трупа. Кощунство, от которого старую Алину вывернуло бы наизнанку. Но новая Алина лишь стиснула зубы и рванула изо всех сил.
Сапог поддался, соскользнул вместе с грязной шерстяной портянкой. Она тут же сунула свою ледяную, ничего не чувствующую ногу внутрь. Сапог был гигантским, но внутри сохранилось тепло человеческого тела. Это тепло показалось ей божественным. Она почувствовала покалывание. Кровь пыталась вернуться в сосуды.
С правой ногой возникла проблема. Эта нога была сломана. Голень была вывернута под неестественным углом. Алина потянула, но сапог не поддавался. Она тянула рывками, сцепив зубы, чтобы не закричать от ужаса. Алина дернула в последний раз, вложив в рывок весь свой вес. Сапог соскочил. Она натянула второй сапог. Он был велик размера на три, но внутри было тепло и влажно. Алине было плевать. Главное, что ее ступни оказались в коконе, защищенном от смертельного мороза. Она оторвала куски от подола своей рубахи, намотала их поверх своих ног, создавая подобие носков, чтобы хоть как-то зафиксировать стопу в огромной обуви.
Теперь нужно было выбираться. Стены ямы были высокими и отвесными. Просто так не допрыгнуть. Алина огляделась. Единственным фундаментом был сам Батя. Она встала ногами на его грудь. Грудная клетка мертвеца подалась под ее весом, ребра хрустнули. Алина потянулась вверх, к корню сосны, свисающему с края, как спасательный трос. Она подпрыгнула, вцепилась в корень замерзшими пальцами. Мышцы рук взвыли от напряжения. Она подтянулась, скребя носками кирзовых сапог по глине, упираясь коленями, рыча от натуги.
Сантиметр за сантиметром она выползала из могилы. Когда ее локти коснулись снега наверху, она сделала последний рывок и перевалилась через край, распластавшись на твердой земле. Она лежала лицом в снегу и смеялась. Это был страшный, сухой, лающий смех, переходящий в кашель. Она обокрала мертвеца. Она использовала его тело как ступеньку. Она выжила.
Алина поднялась. Сапоги были тяжелыми, как кандалы, но они давали устойчивость. Она подошла к тому месту, где Батя выронил топор перед падением. Она подняла его. Топорище было гладким, отполированным руками убийцы. Теперь это было ее оружие. Она не собиралась умирать без боя, если в лесу есть волки или если Витя вдруг окажется жив, хотя разум понимал, что это невозможно. Она посмотрела на зарево пожара, которое уже начало угасать, превращаясь в багровое пятно на горизонте. Это был ее маяк. Ей нужно было идти в противоположную сторону, туда, где по ее расчетам была дорога.
Лес превратился в бесконечный повторяющийся кошмар. Алина шла уже час, или, может быть, три. Время потеряло смысл. Огромные кирзовые сапоги натирали ноги, сбивая кожу в кровь, но эта боль была далекой, приглушенной. Страшнее была усталость. Она накатывала волнами, каждая из которых была тяжелее предыдущей. Тело, лишенное адреналина, начало требовать плату за сверхнагрузки. Мышцы налились свинцом. Каждый шаг требовал сознательного усилия воли. Подними ногу. Поставь. Подними другую. Снег стал глубже. Алина проваливалась по колено, иногда падала, зарываясь лицом в сугроб. В эти моменты искушение остаться лежать было невыносимым. Снег казался таким мягким, таким уютным, как пуховая перина в ее московской квартире.
— Просто закрой глаза, — шептал внутренний голос. — Отдохни минутку. Тебе тепло.
Это была ложь гипотермии. Алина знала это. Она била себя по щекам, кусала губы до крови, заставляя себя встать.
— Если ляжешь, ты труп. Батя выиграет.
Эта мысль гнала ее вперед. Начались галлюцинации. Тени от деревьев, пляшущие в лунном свете, превращались в фигуры ее мучителей. Ей казалось, что за стволом березы стоит Коля и улыбается своей бессмысленной улыбкой. А вон там, в кустах, мелькнул силуэт Вити с напильником в шее. Она замахивалась топором на пустоту, кричала хрипло: «Не подходи!» Но ответом была лишь тишина и треск мороза. Потом ей стал чудиться запах кофе. Настоящего, горячего кофе с корицей. Он был таким реальным, что у нее потекли слюни. Она пошла на запах, сбиваясь с курса, пока не уперлась лицом в колючую еловую ветку. Реальность ударила ее холодом. Нет никакого кофе. Есть только лес, ночь и смерть, идущая по пятам.
В какой-то момент лес начал редеть. Деревья расступились, и Алина вышла на просеку. Это была не дорога, а линия электропередач. Высокие металлические опоры уходили вдаль, как скелеты великанов. Провода гудели высоко над головой. Этот гул, звук цивилизации, электричество, показался ей самой прекрасной музыкой на свете. ЛЭП всегда куда-то ведет. Либо к подстанции, либо к поселку. Алина посмотрела на верхушки опор. Ей нужно было выбрать направление. В одной стороне небо было чуть светлее, возможно, от света города или большой дороги. Она повернула туда. Идти под проводами было легче. Здесь снег был плотнее, сдут ветром. Она прибавила шагу, волоча за собой тяжелый топор, оставляя на снегу борозду, как раненое животное.
Внезапно впереди, в темноте, зажглись две желтые точки. Глаза. Алина замерла, перехватив топорище обеими руками. Волки. Или одичавшие собаки, которых Батя прикармливал человечиной. Звери стояли метрах в тридцати, преграждая путь. Алина не могла бежать. У нее не было сил. Она могла только принять бой.
— Ну давайте, — прошептала она. — Идите сюда. Я невкусная. Я ядовитая.
Она шагнула им навстречу, подняв топор. Желтые глаза мигнули и исчезли. Это была лиса, испугавшаяся странного двуногого существа, пахнущего кровью и дымом. Алина истерически хихикнула. Она пугает зверей. Она сама стала зверем.
Рассвет застал ее на грани полного истощения. Небо на востоке начало сереть, окрашиваясь в грязно-лиловые тона, но теплее не стало. Наоборот, предутренний мороз был самым злым. Алина уже не шла, она брела, шатаясь, как зомби. Она бросила топор километр назад. Руки больше не могли держать лишний вес. Сапоги, которые спасли ей жизнь, теперь казались кандалами, тянущими на дно.
Она не чувствовала пальцев рук, нос и щеки потеряли чувствительность еще ночью. Она знала, что это обморожение, но ей было все равно. Впереди, сквозь редкий кустарник, она увидела что-то темное и ровное. Галлюцинация. Она моргнула, стряхивая иней с ресниц. Полоса не исчезла. Она была слишком прямой для природы. Алина сделала еще несколько шагов, продираясь сквозь колючий шиповник, который рвал ее одежду, но она уже не чувствовала боли, она вышла на насыпь.
Под ногами был не снег, а твердый, грязный, перемолотый колесами наст. Асфальт. Местами проглядывала черная корка дороги. Это была трасса. Старая, малоезженная, но трасса. Алина упала на колени прямо посреди дороги и заплакала. Слез не было. Организм был обезвожен, но ее плечи тряслись в сухих рыданиях. Она дошла. Она выбралась из ада. Она попыталась встать, но ноги отказали окончательно. Она смогла только сесть, вытянув ноги в чужих сапогах перед собой. Вокруг была тишина. Ни машин, ни людей. Только лес по бокам, который теперь казался отступившим, побежденным врагом. Ей нужно было ждать. Рано или поздно здесь кто-то проедет.
Она сидела так, наверное, час. Сознание начало уплывать. Ей стало тепло. Очень тепло и уютно. Ей казалось, что она сидит у камина, укутанная в плед, а мама гладит ее по голове.
— Спи, милая, спи! — шептал голос в голове.
Глаза Алины закрылись. Голова упала на грудь. Сквозь вату сна она услышала звук — нарастающий гул. Низкий. Вибрирующий. Он приближался. Алина с трудом разлепила смерзшиеся веки. Вдали в утреннем тумане показались огни. Огромная фура выплывала из серой мглы, как корабль. Алина попыталась поднять руку, но мышцы не слушались. Она попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь сип.
Фура неслась прямо на нее. Водитель, уставший после ночного рейса, мог не заметить серый комок на обочине. Алина собрала последние крохи воли. Она не для того убила троих людоедов и прошла через ледяную пустыню, чтобы быть раздавленной колесом. Она схватила горсть щебня с обочины, и когда грузовик поравнялся с ней, швырнула камень. Слабый бросок. Камень даже не долетел до кабины. Но водитель заметил движение. Взвыли тормоза. Многотонная махина пошла юзом, прицеп вильнул, поднимая облака снежной пыли. Фура остановилась метрах в двадцати впереди. Дверь кабины распахнулась. Из нее выпрыгнул мужик в жилетке.
— Ты че, ошалела? — заорал он, подбегая. — Жить надоело? Под колеса кидаешься!
Он подбежал ближе и замер. Он увидел, кто перед ним. Грязное, страшное существо в лохмотьях, в мужских кирзовых сапогах, с лицом, превратившимся в маску из сажи, крови и обмороженной кожи. В руке, сжатой в кулак, была зажата та самая ржавая вилка, которую она так и не выбросила.
— Помогите! — прошелестела Алина. — Меня съели!
Водитель, здоровый мужик, побледнел. Он сорвал с себя куртку и набросил на нее.
— Господи, девка! Ты откуда такая?
Он подхватил ее на руки, она была легкой, как пушинка, и понес в теплую кабину. Алина почувствовала запах солярки и дешевого кофе. Она закрыла глаза. Теперь все. Теперь точно все.
Кабина фуры, которая поначалу казалась раем, вскоре превратилась в камеру пыток. Как только тепло начало проникать в глубоко промерзшие ткани, нервные окончания, считавшиеся мертвыми, ожили и закричали. Боль была нестерпимой, выкручивающей, словно с костей, заживо сдирали мясо и поливали кислотой. Алина выла, кусая куртку дальнобойщика, ее тело билось в судорогах на пассажирском сиденье. Водитель, бледный от страха, гнал многотонную машину, нарушая все скоростные режимы, и орал в рацию, требуя скорую и полицию на ближайший пост ДПС.
Передача врачам напоминала сцену из фильма ужасов. Когда фельдшеры попытались уложить ее на носилки, Алина, находясь в полубреду, начала отбиваться. Ей казалось, что это Витя и Батя вернулись за ней. Она рычала, царапалась и пыталась ударить врача той самой ржавой вилкой, которую так и не выпустила из рук. Санитарам пришлось вколоть ей мощную дозу седативного прямо через грязную одежду, чтобы просто погрузить ее в машину. Ее пальцы разжали только в реанимации с применением инструментов. Настолько сильным был спазм.
В районной больнице маленького городка Н, куда ее привезли, такого не видели никогда. Главврач, повидавший и аварии, и поножовщину, едва сдерживал рвотные позывы, когда с ног девушки срезали те самые кирзовые сапоги. Вместе с портянками отходила кожа. Ступни были черными, отекшими, источающими сладковатый запах некроза. Врачи боролись за каждый сантиметр тканей, решая вопрос об ампутации. Но Алина этого уже не знала. Она провалилась в медикаментозную кому, черную и глухую, без сновидений.
Пока хирурги спасали ее тело, полиция поехала по ее следу. То, что они нашли на пепелище в лесу, заставило поседеть даже опытного следователя убойного отдела. Оперативники увидели сгоревший остов избы, внутри которого среди углей лежали обугленные останки гиганта. В комнате, где пол не прогорел до конца, нашли тело Вити с торчащим из шеи напильником, а в овраге, на дне волчьей ямы, обнаружили Батю. Он был мертв, замерзнув в позе эмбриона вокруг пробившего его кола с проломленным черепом. Следователь стоял на краю ямы, курил одну сигарету за другой и смотрел на следы босых ног, уходящие от ямы. Он восстанавливал картину произошедшего, и волосы шевелились у него на затылке.
— Ты погляди, Петрович, — сказал он криминалисту. — Это не ее спасали. Это она их всех положила. Одна. Девчонка из Инстаграма.
В подполе нашли тот самый ящик с трофеями и костями других жертв. Стало ясно. Алина не просто выжила. Она остановила серию убийств, длившуюся годами. Местная полиция, которая годами списывала исчезновение людей на «заблудились в лесу», была в шоке. Из жертвы Алина мгновенно превратилась в главную фигуру громкого уголовного дела, которое уже через час взяли на контроль в Москве.
Алина очнулась через трое суток. Первое, что она увидела — белый стерильный потолок и капель. Тишина. Писк приборов. Запаха гари и крови не было. Пахло хлоркой. Она попыталась пошевелиться, но руки были привязаны к поручням кровати мягкими ремнями — мера предосторожности для буйных пациентов. В палате сидела женщина, постаревшая, с серым лицом, в котором едва угадывались черты властной бизнес-леди — мама. Увидев, что дочь открыла глаза, мать бросилась к ней, рыдая, целуя ее перебинтованные руки.
— Алиночка! Доченька! Живая! Я знала! Я чувствовала!
Алина смотрела на нее сухими прозрачными глазами. Внутри не шевельнулось ничего. Ни радости, ни облегчения. Мать плакала, говорила про лучших врачей, про клинику в Израиле, про то, что папа уже все решил. Алина слушала этот поток слов, как радиошум.
— Мама, — прошептала она. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанная петля.
Мать замерла.
— Да, родная, что тебе принести?
— Вилку, — сказала Алина. — Верните мою вилку.
Возвращение в Москву было обставлено как спецоперация. Частный реанимобиль, тонированные стекла, охрана, отсекающая журналистов, которые уже пронюхали сенсацию и дежурили у ворот районной больницы. Блогерша-убийца. Выжившая в аду. Московская амазонка. Заголовки пестрели один другого краше. Но Алине было плевать. Она лежала на носилках, глядя в потолок машины, и чувствовала себя инопланетянином, которого везут на вскрытие.
В элитной клинике, куда ее поместили, все было высшего класса. Палата, похожая на номер «Люкс», предупредительные медсестры, которые говорили шепотом, и лучшие пластические хирурги. Ноги удалось спасти. Ампутировали только два пальца на левой ноге и часть фаланги на правой. Врачи называли это чудом. Алина называла это расплатой. Шрамы на спине от ударов вожжами заживали медленно, оставляя уродливые рубцы, которые хирурги обещали убрать лазером. Но Алина запретила.
— Оставьте, — сказала она врачу, когда тот начал расписывать план шлифовки. — Это моя память.
Полиция приходила к ней каждый день. Допросы были мягкими, с участием психологов и адвокатов, нанятых матерью. Следователи пытались понять детали, составить протоколы. Алина рассказывала, спокойно, монотонно, без эмоций. Она описывала, как резала овощи, как точила напильник о кирпич, как прыгала через яму. Она говорила об убийствах так, словно диктовала рецепт пирога. Психолог, сидевшая рядом, делала пометки в блокноте и время от времени бледнела.
— Вы понимали, что они могут вас убить? — спрашивал следователь.
— Они уже меня убили, — отвечала Алина, глядя сквозь него. — Там, в подвале. То, что вернулось, это не совсем я.
Самым сложным было не общение с полицией, а встреча с прошлой жизнью. Подруги, менеджеры, какие-то блогеры пытались прорваться к ней с цветами и шариками. Мать сначала пускала их, думая, что это поможет Алине отвлечься. В палату впархивали напомаженные девицы, щебетали про ужас-ужас, делали селфи с ее рукой — лица она не показывала — и обещали, что охваты теперь взлетят до небес. Алина терпела это ровно один день. Когда ее менеджер начал радостно рассказывать, что ей уже предложили контракт на книгу и эксклюзивное интервью за пять миллионов, Алина взяла со столика стакан с водой и швырнула его в стену прямо над головой парня. Стекло разлетелось в дребезги.
— Вон! — сказала она тихо.
— Алина, ты чего? Это же хайп! — начал было он.
— Вон! — заорала она так, что в палату вбежала охрана. — Уберите отсюда этих клоунов! Я их ненавижу! Ненавижу их чистые лица! Ненавижу их проблемы! Вон!
Она часами сидела у окна, глядя на зимнюю Москву. Город казался ей фальшивым, картонным. Люди внизу, бегущие по своим делам, казались муравьями, не знающими, что над ними занесен сапог. Она видела то, чего не видели они. Хрупкость этого мирка. Одно неверное движение, один поворот не туда, и ты в яме, сосешь гнилую корку и молишь о смерти.
В один из вечеров, когда она уже могла ходить, опираясь на трость, Алина подошла к зеркалу в ванной. Впервые за все время она решилась посмотреть на себя по-настоящему. Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Волосы были коротко острижены. Колтуны пришлось срезать. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли черные тени. Но главное — это глаза. Раньше они были голубыми и игривыми. Теперь они были цвета ледяной стали. В них застыла вечная зима. Она провела пальцем по шраму на брови, оставленному веткой в лесу. Усмехнулась.
— Та, прежняя Алина, устроила бы истерику из-за прыщика. Эта Алина выжила в схватке с тремя людоедами. Привет, — сказала она своему отражению. — Ну что, будем жить дальше?
Возвращение в Москву напоминало высадку на чужую планету. Элитная клиника, допросы, вспышки камер у ворот. Все это проносилось мимо Алины, как пейзаж за окном скоростного поезда. Она отвечала на вопросы следователей односложно, механически, глядя сквозь людей своими новыми ледяными глазами. Единственный момент, когда ее лицо дрогнуло, это встреча с матерями тех девушек, чьи вещи она нашла в ящике. Алина молча отдала им очки, цепочки и ту самую детскую заколку. Когда одна из женщин, рыдая, спросила, мучались ли они, Алина впервые солгала.
— Нет, — сказала она твердо. — Все было быстро.
А потом добавила правду, от которой в кабинете следователя стало холоднее, чем в морге.
— Я убила их всех, за каждую из них. Никто не ушел.
Ее квартира на Патриарших встретила ее идеальной чистотой и тишиной, от которой звенела в ушах. Алина зашла в спальню, где стояла огромная кровать с мягким матрасом. Она легла, но тело, привыкшее к мерзлой земле и деревянным нарам, взбунтовалось. Перина казалась зыбким болотом, удушающим, ненадежным. Через десять минут Алина встала, сгребла подушку и одеяло, ушла в гардеробную, единственное помещение без окон, и легла на жесткий паркет. Рядом с головой она положила не телефон, а длинный кухонный нож. Только так, сжимая холодную рукоять, она смогла провалиться в сон без сновидений.
Утром ее телефон разрывался. Менеджер, захлебываясь от восторга, орал в трубку.
— Алина, это хайп века. Рекламодатели в очередь стоят. Давай первый пост, типа: «Я выжила». Фото шрамов. Слезы. Мы порвем охваты.
Алина слушала этот визг и смотрела на свое отражение в зеркале. На нее глядела коротко стриженная незнакомка с запавшими скулами и взглядом, от которого хотелось спрятаться. Шрам над бровью белел, как росчерк молнии.
— Та прежняя Алина, которая плакала из-за сломанного ногтя, умерла в той яме вместе с Батей.
Она медленно поднесла палец к экрану: «Удалить аккаунт навсегда». Нажала «Да». Экран погас, похоронив миллионы подписчиков и прошлую жизнь. Алина улыбнулась. Не для камеры, а для себя. Жуткой, хищной улыбкой. Она подошла к окну. Внизу шумела Москва, полная опасностей, маньяков и жертв. Но Алина больше не была дичью.