Она разжала кулак. На ладони лежал кусок рафинада, слегка посеревший от пыли в ее кармане, но для Коли он сиял, как бриллиант. Гигант шумно сглотнул, его взгляд приклеился к ее руке. Он потянулся было схватить лакомство, но Алина, преодолевая страх, слегка отдернула руку.
— Тихо, — прошептала она, глядя ему прямо в водянистые глаза. — Сначала пообещай. Ты хороший мальчик, Коля.
— Хороший, — прогудел он, не отрывая взгляда от сахара. — Коля хороший.
— Алина тоже хорошая?
— Алина. Кормит. Алина хорошая.
Она протянула ему сахар. Коля схватил его своими грубыми, похожими на сардельки пальцами и мгновенно сунул в рот, громко хрустя. На его лице расплылось выражение блаженного идиотизма. Пока он жевал, Алина осторожно коснулась его плеча. Мышцы под грязной рубахой были твердыми, как камень.
— Слушай меня, Коля, — заговорила она быстро и тихо, вкладывая в голос змеиные интонации. — Витя плохой. Витя хочет обидеть Алину. Если Витя заберет Алину, то сахара больше не будет. Ты понял? Никогда не будет.
Коля перестал жевать. Его лоб наморщился. Мозг пытался обработать сложную логическую цепочку.
— Витя заберет? — переспросил он.
— Да. Он хочет сделать Алине больно. А если Алине больно, она не сможет давать Коле вкусное. Ты ведь не отдашь Алину?
В глазах гиганта мелькнуло что-то темное, тяжелое. Инстинкт собственника, помноженный на жадность.
— Не отдам! — буркнул он, сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. — Мое! Сахар мой!
— Правильно! — Алина погладила его по руке, подавляя дрожь омерзения. — Ты сильный! Ты защитишь! Если Витя полезет, ты его толкни! Сильно толкни! Как ты умеешь!
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В избу ввалились Батя и Витя, распаренные после бани, красные, окутанные облаками пара. От них несло березовыми вениками и спиртом. Алина мгновенно отпрянула от Коли и принялась поправлять половик, изображая бурную деятельность.
— Чего сидим? — гаркнул Батя, бросая на лавку мокрое полотенце. — Самовар ставь!
Коля, увидев отца, вжал голову в плечи и привычно сгорбился, снова превратившись в бессловесное животное. Но Алина успела заметить, как он из-под лобья зыркнул на Витю. Взгляд был тяжелым, недобрым, семя раздора было посеяно. Алина знала — на одной жадности далеко не уедешь, но Коля был бомбой замедленного действия. И теперь она держала палец на детонаторе, надеясь, что взрыв заденет не ее, а тех, кто превратил ее жизнь в ад. Но времени оставалось все меньше. Витя смотрел на нее все голоднее, и этот голод скоро должен был перерасти в насилие, которое Коля мог и не остановить.
Вечер накрыл избу плотным душным одеялом. Снаружи бушевала вьюга, швыряя в стекла горсти ледяной крупы, но внутри царила жара. Печь была растоплена докрасна. Воздух стоял тяжелый, пропитанный запахом перегара, дешевого табака и немытых тел. Батя решил устроить малый совет. На столе появилась мутная бутыль с самогоном, заткнутая скрученной газетой, и нарезанное крупными ломтями сало. Алина, стараясь быть невидимой, сидела в темном углу на маленькой скамеечке и штопала порванный носок Бати. Иголка мелькала в ее пальцах механически, стежок за стежком, пока мужчины пили.
Атмосфера за столом менялась с каждой опрокинутой стопкой. Если сначала разговор шел о капканах и следах кабана, то вскоре градус беседы сместился в более мрачное русло. Батя, раскрасневшийся, с расстегнутым воротом рубахи, вдруг замолчал и уставился на Алину тяжелым оловянным взглядом. В этом взгляде не было похоти, как у Вити, но было что-то хозяйское, оценивающее, отчего у нее по спине побежали мурашки. Он смотрел на нее, как на племенную кобылу, проверяя статьи.
— Отъелась девка, — вдруг громко констатировал он, стукнув пустой стопкой по столу. — Справная стала. Работает, не скулит. Порода, видать, крепкая, хоть и городская.
Витя, который уже успел набраться, хихикнул и потянулся через стол за огурцом, но его взгляд тоже приклеился к Алине.
— Так я ж говорил, бать, хорошая баба. Мягкая.
Батя медленно перевел взгляд на сына.
— Тебе, Витька, тридцать уже. Пора своим хозяйством обзаводиться. Наследники нужны. Крови свежей в семью надо, а то выродимся тут с волками.
Алина перестала шить. Иголка замерла в воздухе. Она поняла, к чему идет разговор, и холодный ужас сковал ее внутренности.
— В субботу! — припечатал Батя, наливая новую порцию сивухи. — Как раз луна полная будет. Сделаем свадьбу.
Слово «свадьба» прозвучало в этой грязной избе, как кощунство.
— Отдам ее тебе! — продолжил Батя, кивнув на Алину. — Будет твоей женой. В бане поселитесь пока, там тепло. А к весне пристройку расширим. Пускай рожает. Если пацан будет, оставим. Девку — в расход или на обмен.
Витя взвыл от радости, как шакал, почуявший падаль. Он вскочил с лавки, опрокинув табуретку, и в два прыжка оказался возле Алины. Не успела она вжаться в угол, как он схватил ее за волосы и рывком поднял на ноги.
— Слышала? — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Жена! Моя будешь!
Он грубо, по-собственнически схватил ее за грудь, сжимая с такой силой, что Алина вскрикнула от боли. Другой рукой он полез ей между ног, прямо через штаны, грубо сминая ткань и плоть.
— Ты у меня выть будешь. Всю дурь из тебя выбью.
Алина стояла, оцепенев, не смея сопротивляться. Она знала — дернется, ударит. Но краем глаза она увидела Колю. Гигант сидел за столом, сжимая в руке надкушенный кусок сахара, который она дала ему утром. Он смотрел на то, как брат лапает его Алину, и его лицо наливалось темной кровью. Губы беззвучно шевелились.
— Не сейчас! — рявкнул Батя, останавливая Витю. — Сказал же, в субботу. Порядок должен быть. Сначала стол накроем, отметим, как люди. А потом делай с ней что хочешь. Хоть на цепь сажай.
Витя неохотно отпустил Алину, напоследок больно ущипнув ее за бедро.
— Жди, — подмигнул он ей. — Три дня тебе осталось целкой ходить. Готовься.
Он вернулся за стол, торжествующий, сияющий. Алина медленно опустилась обратно на скамейку. Руки дрожали так, что она не могла попасть иголкой в ткань. Три дня. Суббота. Это был приговор. Свадьба, в их понимании, означала узаконенное, бесконечное насилие. Витя не просто изнасилует ее. Он превратит ее в кусок мяса, сломает психику окончательно, сделает инкубатором для своих уродов. Она посмотрела на календарь, висевший на стене, старый, с отрывными листами, где Батя крестиками отмечал дни охоты. Сегодня среда. У нее есть четверг и пятница. В субботу вечером начнется ад. Она поняла, что план «втираться в доверие» больше не работает. Время дипломатии вышло. Осталось время войны. Если она не убьет их до субботней ночи, то в воскресенье Алина перестанет существовать как личность.
Ночью, лежа на печи и слушая храп мужчин, она приняла решение. Она не будет ждать удобного случая. Она создаст его сама. Ей нужно оружие. Настоящее. Вилка и кухонный нож — это хорошо, но против троих мужиков, один из которых тот медведь, а другой вооружен ружьем, этого мало. Ей нужно что-то, что уравняет шансы. Она вспомнила ржавую, но острую заточку, которую видела в гараже у Вити, когда носила туда обед, и вспомнила про банку с крысиным ядом в подполе. Жаль, что она не забрала ее тогда. Но теперь она знала, что делать.
Четверг начался с тошнотворного ощущения неизбежности. Алина проснулась на печи от того, что Витя, проходя мимо, нарочито громко хлопнул ее по свисающей ноге. Он насвистывал какой-то блатной мотивчик, его лицо лоснилось от самодовольства. Весь его вид говорил: «Ты моя собственность, осталась недолго». Он ходил по избе гоголем, точил лясы с Батей о предстоящем празднике, обсуждая, сколько самогона выгнать и какую свинью заколоть. Для них это было событие. Для Алины — обратный отсчет до эшафота. Ей нужно было оружие. Не кухонный нож, который вечером отбирают и запирают в шкаф, а что-то свое, тайное, всегда готовое к удару.
Шанс представился ближе к обеду. Батя, возившийся с починкой старого капкана, выругался, сломал сверло.
— Алина! — гаркнул он. — В гараж! Ящик с обрезками тащи!
Алина накинула фуфайку, сунула ноги в валенки и выскочила во двор. Мороз щипал лицо, но она не чувствовала холода. В голове стучала одна мысль — найди, найди что-нибудь острое. Мастерская, пристройка к гаражу, была царством хаоса. Здесь пахло машинным маслом, ржавчиной и металлической стружкой. Алина бросилась к верстаку. В ящике с хламом лежали болты, гайки, куски проволоки. Ничего годного. Она начала лихорадочно шарить по полкам, озираясь на дверь. Взгляд упал на пол, в темный угол за точильным станком. Там среди опилок валялся обломок старого напильника. Трехгранный, длиной с ладонь, с отломанной ручкой и острым, как игла, сколом на конце. Алина схватила его. Металл был ледяной, шершавый, тяжелый. Это было оно. Идеальная заточка, способная пробить плотную одежду и войти в сердце. Она быстро сунула кусок стали в валенок, пропихнув его глубоко к самой щиколотке, чтобы не выпал при ходьбе. Сверху прихватила ящик с обрезками, который требовал Батя, и, стараясь не хромать, пошла к выходу.
В дверях она столкнулась с Витей. Он зашел следом, видимо, решив проконтролировать или просто развлечься. Он преградил ей путь, уперевшись руками в косяки.
— Чего так долго, невеста? — он ухмыльнулся, глядя на нее сверху вниз. — Подарки ищешь?
Алина сжалась. «Если он сейчас решит ее обыскать? Если заставит снять валенки?» Железный штырь впивался ей в ногу, причиняя боль, но эта боль отрезвляла.
— Батя ждет, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Ящик тяжелый. Пусти.
Витя шагнул к ней вплотную, прижался пахом к ящику, который она держала перед собой как щит.
— А ты попроси, — шепнул он, дыша ей в лицо смрадом гнилых зубов. — Скажи, Витечка, пусти любимую жену.
Алина сглотнула комок в горле.
— Витя, пусти, пожалуйста, — выдавила она.
Он хохотнул, довольный ее унижением, и отступил на шаг, но когда она проходила мимо, резко схватил ее за задницу, больно сжав пальцы.
— Упругая, — оценил он. — Ниче, скоро я тебя размягчу.
Алина пулей вылетела во двор, чувствуя, как горит кожа в месте его прикосновения. В избе она отдала ящик Бате и тут же попросилась в туалет. Ей нужно было перепрятать оружие. В уличном нужнике, трясясь от адреналина, она достала напильник из валенка. Теперь, если опустить руку и слегка нажать, рукоять сама скользнет в ладонь. Весь остаток дня она посвятила доводке своего оружия. Делала она это на виду, но так, что никто не мог заподозрить. Батя приказал отмыть чугунки песком. Алина сидела на полу у печки, где кирпичная кладка у основания была грубой и шершавой, как наждак. Она делала вид, что трет чугунок, а сама, прикрываясь телом и посудой, методично водила острием напильника о кирпич. Шкряп-шкряп.
Звук терялся в общем шуме дома. Она точила грань, делая ее бритвенно-острой. Она представляла, куда будет бить. У Бати толстая шея, жир, мышцы. Нужно бить в глаз или в сонную артерию, у Вити печень или горло. Коля. О Коле думать не хотелось, но она знала. Если гигант встанет на пути, жалости не будет. К вечеру ее палец, случайно коснувшийся острия, тут же окрасился красным. Кровь выступила мгновенно. Заточка была готова.
Ночь перед пятницей была беспокойной. Алина лежала на печи, прижимая руку к спрятанному в рукаве металлу. Он грелся от ее тела, становясь его продолжением. Она слушала дыхание своих врагов. Батя храпел раскатисто, уверенно. Витя ворочался, скрипел лавкой. Коля сопел рядом. «Завтра они начнут пить». Батя сказал, что начнет готовиться заранее, гнать первач. Пьяные мужчины — это опасность, но это и шанс. Реакция замедляется, сон становится крепче. Завтра ночью или никогда. Она закрыла глаза и впервые за долгое время помолилась. Не Богу, в которого перестала верить в этом аду, а тем мертвым девушкам, чьи вещи лежали в ящике под полом.
— Помогите мне, — мысленно просила она, — дайте мне силы забрать их с собой.
Пятница наступила не с рассветом, а с запуском адской машины. Батя достал из кладовки громоздкий самогонный аппарат, похожий на сплетение кишок железного монстра, и водрузил его на плиту. С самого утра в избе воцарился тяжелый удушливый запах браги, дрожжей и сивушных масел. Этот смрад был плотным, липким, он забивался в нос, оседал привкусом меди на языке и вызывал головокружение даже у тех, кто не пил. Для Алины этот запах стал сигналом тревоги, воющим громче любой сирены.
День Че начался. Процесс выгонки первача был для семьи священным ритуалом, важнее церковной службы. Батя священнодействовал у плиты, регулируя огонь и подставляя банки под тонкую прозрачную струю, капающую из змеевика. Витя крутился рядом, как голодный кот, подставляя под струю палец и облизывая его с блаженным стоном.
— Знатная пошла! — орал он, пьянея даже от паров. — Как слеза младенца, бать! Градусов семьдесят, не меньше!
Алину превратили в прислугу на этом празднике спирта. Она должна была мыть тару, подносить воду для охлаждения змеевика и вытирать лужи, если драгоценная влага проливалась мимо. Атмосфера в доме накалялась с каждым литром наполненной банки. Ожидание завтрашней свадьбы смешалось с алкогольным угаром, стирая остатки человеческого облика с лиц ее мучителей. К обеду они начали дегустировать. Батя налил первую кружку, выпил залпом, крякнул и занюхал рукавом.
— Добро! — постановил он.
— Забирает!
Это стало отмашкой. Витя пил жадно, захлебываясь, его глаза быстро затянулись мутной пленкой безумия. Коле тоже налили полстакана, разбавленного водой. Гигант выпил, поморщился, чихнул и глупо захихикал, пуская слюни. Витя, уже не твердо стоящий на ногах, вдруг сфокусировал взгляд на Алине, которая мыла пол у порога. Он шаткой походкой подошел к ней, держа в руке стакан с недопитым самогоном.
— А чё невеста не пьёт? — заплетающимся языком спросил он. — Не уважаешь семью? А ну пей! За здоровье жениха!
Он сунул стакан ей под нос. Резкий запах спирта ударил в ноздри, Алину едва не вырвало. Она отвернулась.
— Я не буду, — тихо сказала она. — Мне плохо от запаха.
Витя взбесился мгновенно. Он схватил ее за волосы, запрокинул голову назад и попытался влить обжигающую жидкость ей в рот насильно.
— Пей! Брезгуешь? Я тебе побрезгую!
Самогон плеснул ей на лицо, попал в глаза, обжигая слизистую. Алина закашляла, отплевываясь, ее трясло. Она понимала. Если она сейчас опьянеет, если ее сознание поплывет, это конец. Она потеряет контроль, потеряет осторожность. И план рухнет.
— Отстань от девки! — рявкнул Батя от стола. Он был уже красен лицом, но держался крепче сына. — Завтра напоишь, как венчаться будете. А сейчас пусть трезвая бегает, закусь носит. Мне блевотина ее на полу не нужна.
Витя неохотно отпустил ее, толкнув так, что она ударилась плечом о косяк.
— Ладно, — прошипел он, вытирая губы, — завтра я тебя своим соком напою.
Время тянулось мучительно медленно. За окном стемнело, вьюга усилилась, отрезая дом от остального мира окончательно. Внутри избы царил хаос. Стол был завален ошметками еды, пустыми банками и окурками. Батя и Витя пили безостановочно, переходя от стадии веселья к стадии угрюмой агрессии, а затем к тяжелому свинцовому отупению. Коля уже спал, сидя на полу и прислонившись спиной к теплой печке, его голова свесилась на грудь. Алина сидела в своем углу, сжавшись в комок. Ее рука под фуфайкой до белых костяшек сжимала рукоятку заточки. Она следила за каждым их движением, за каждым вздохом. Она видела, как движения Вити становятся раскоординированными, как он роняет вилку и не может ее поднять, как его веки тяжелеют. Батя еще держался, он был старой закалки, его организм мог переработать литры яда, но и его взгляд становился все более стеклянным.
— Хорошо посидели, — пробормотал Батя, опрокидывая очередную стопку. — Завтра. Завтра великий день. Рот продолжим.
Он попытался встать, чтобы дойти до кровати, но ноги его не послушались. Он тяжело осел обратно на лавку, положил голову на скрещенные руки и через минуту мощно, раскатисто всхрапнул. Витя, видя, что отец отключился, попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь мычание. Он сполз с лавки на пол, свернулся калачиком прямо в грязи и опилках, и тоже затих. В доме воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тройным храпом и воем ветра в трубе. Алина не шевелилась еще целый час. Она ждала фазы глубокого сна. Ждала, пока алкоголь парализует их нервную систему настолько, что они не проснутся от скрипа половицы. Ее сердце колотилось так, что, казалось, оно сломает ребра, но разум был холодным и чистым, как лезвие ее заточки. Она посмотрела на спящих мужчин.
Алина медленно, очень медленно опустила ноги с печи на пол, мягко, как призрак. Сегодня она не жертва. Сегодня она — судья и палач. Тишина, накрывшая избу, была обманчивой и зыбкой, как тонкий лед на болоте. Снаружи бесновалась вьюга, швыряя в стены пригоршни снега, отчего старый сруб вздрагивал и стонал, словно жалуясь на боль в прогнивших суставах. Внутри же воздух сгустился в ядовитый кисель, настоянный на перегаре, углекислом газе и запахе немытых мужских тел.
Тройной храп, раздававшийся в комнате, напоминал работу неисправного механизма. Батя издавал низкий вибрирующий рокот, Витя присвистывал и чавкал во сне, а Коля сопел тяжело и неритмично, будто каждый вдох давался ему с трудом. Алина стояла босиком на краю печи, боясь сделать следующий шаг. Ее сердце колотилось с такой силой, что, казалось, удары эхом отдаются в ушах, заглушая звуки бури. Адреналин, впрыснутый в кровь страхом и ненавистью, требовал действия, но разум приказывал ждать. Ей нужно было убедиться.
Она знала, что алкогольный сон бывает коварным. Сначала человек проваливается в черную яму, но потом может внезапно всплыть на поверхность от любого шороха, гонимый жаждой или переполненным мочевым пузырем. Если кто-то из них проснется сейчас и увидит ее стоящей посреди комнаты с заточкой в рукаве, это конец. Ее убьют на месте, без всяких свадеб. Она замерла, превратившись в статую. Минуты тянулись, как часы. Ноги затекли. Холод от пола начинал пробираться к костям, но она не шевелилась. Она считала их вдохи. Батя — глубоко, ровно. Витя — с хрипом, дергаясь. Коля — спокойно.
Прошло полчаса, может быть, час. Храп стал монотонным, глубоким. Сон алкоголиков перешел в ту самую фазу, когда тело становится ватным и нечувствительным. Фазу, когда можно отрезать ухо, и человек лишь отмахнется, как от мухи. Алина медленно перенесла вес тела на правую ногу и опустила левую на пол. Она помнила карту скрипов, которую составляла неделями. Половица у печи была надежной. Она наступила. Тишина. Только ветер в трубе.
Следующий шаг. Она двигалась не как человек, а как тень, перетекая в пространстве. Ее взгляд был прикован к Бате. Он спал за столом, уронив тяжелую голову на руки рядом с лужей пролитого рассола. На его поясе, туго врезавшемся в жирный живот, висела связка ключей. Металл тускло поблескивал в отсветах углей, тлеющих в печи. Там был ключ от входной двери, ключ от сейфа с патронами и ключ от снегохода. Но подойти к Бате сейчас было безумием. Он спал чутко, даже пьяный. Это была привычка старого охотника. К тому же, чтобы добраться до него, нужно было пройти мимо Вити. Младший сын лежал на полу, раскинувшись морской звездой, перегородив проход. Его рот был открыт, по подбородку текла слюна, на шее пульсировала жилка.
Алина остановилась над ним. Она смотрела на своего главного мучителя. Во сне его лицо разгладилось. Исчезла та гнусная крысиная ухмылка, которая преследовала ее в кошмарах. Сейчас он выглядел просто как уставший, пьяный деревенский парень. Внутри Алины что-то дрогнуло. Это был атавизм цивилизации, врожденный запрет на убийство, вбитый в подкорку воспитанием, школой, заповедями. Убить спящего, беспомощного человека казалось чем-то немыслимым, противоестественным. Ее рука, сжимающая в рукаве заточку, ослабла. «Я не смогу, — пронеслось в голове. — Я не убийца. Я просто хочу домой». И тут Витя пошевелился во сне. Он чмокнул губами и пробормотал, не открывая глаз.
— Иди сюда! Раздвинь!
Эти слова, произнесенные в бреду, подействовали на Алину как удар током. Жалость и сомнение испарились мгновенно, выжженные напалмом ужаса. Она вспомнила его руки на своем теле, вспомнила его обещание размягчить ее. Вспомнила коробку с костями в подвале и девочку с заколкой-бабочкой, которая, возможно, тоже колебалась, когда у нее был шанс. Перед ней лежал не человек. Перед ней лежал рак, опухоль, которая завтра сожрет ее заживо.
Алина глубоко вдохнула спертый воздух, задерживая дыхание. Ее пальцы снова сжались на рукоятке напильника, обмотанной тряпкой. Грань металла была холодной и успокаивающей. Она больше не дрожала. Решение было принято. Точка невозврата пройдена. Она осторожно перешагнула через ноги Вити, стараясь, чтобы подол ее длинной рубахи не задел его. Ее цель изменилась. Сначала она думала напасть на Батю, как на самого опасного. Но теперь она поняла. Если она ударит Батю, и тот не умрет сразу, он поднимет шум. Витя проснется, и тогда ей конец. Витя лежал удобнее. Он был открыт. Его шея была беззащитна. Если сделать все правильно, он даже не успеет понять, что умер.
Она опустилась на колени рядом с ним. Пол был грязным, липким от пролитого самогона. Алина склонилась над его лицом, чувствуя тошнотворный запах перегара. Она медленно вытащила заточку из рукава. Трехгранное жало тускло блеснуло в темноте. Она примерилась. Яремная впадина. Или глаз? Нет, глаз — это кость. Может соскользнуть. Горло. Нужно бить в горло, разрывая артерии и голосовые связки, чтобы он не смог закричать. Она подняла руку. В этот момент в печи с треском лопнуло полено, и сноп искр взлетел в дымоход. Свет на секунду стал ярче, осветив безмятежное лицо Вити. Алина увидела капельку пота на его виске. Она видела жизнь, которая текла в нем. И она собиралась эту жизнь прервать.
— Спи крепко, муж, — прошептала она одними губами.
Это была ночь не просто расплаты. Это была ночь ее перерождения. Та Алина, которая вела блог о красоте, умерла. Сейчас в грязной избе, сжимая кусок ржавой стали, рождался хищник, который готов был грызть глотки, чтобы выжить. Она занесла руку. Удар получился не таким, как показывают в кино. Не было ни свиста рассекаемого воздуха, ни мгновенной смерти. Было тяжелое, вязкое сопротивление плоти.
Алина обрушила руку вниз всей тяжестью своего тела, вложив в это движение всю ненависть, скопившуюся за недели унижений. Глаза Вити распахнулись мгновенно. В них не было сна, только дикий животный ужас и непонимание. Он попытался вдохнуть, чтобы закричать, но вместо крика из его горла вырвалось лишь булькающее пение, похожее на звук, когда вода уходит в засорившийся слив.
Витя дернулся, его тело выгнулось дугой. Руки взметнулись вверх, пытаясь схватить убийцу, оттолкнуть. Его пальцы, те самые грязные пальцы, которые еще вчера лапали ее тело, теперь царапали ее плечи, рвали ткань рубахи. Алина не отстранилась. Наоборот, она навалилась на него сверху, прижимая его к полу коленями, и второй рукой с силой зажала ему рот и нос. Она чувствовала, как его горячее, влажное дыхание бьется в ее ладонь, как жизнь пытается вырваться наружу.
— Тише, — прошипела она, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Тише, умирай молча.
Алина медленно разжала пальцы и отстранилась. Ее трясло. Зубы стучали так сильно, что она прикусила язык.
Она поднялась на ватных ногах, пошатнулась. Голова кружилась от запаха крови. Ей нужно было к Бате. Забрать ключи. Взять ружье. Уйти. Но в этот момент тишину комнаты, нарушаемую лишь храпом отца, прорезал звук, от которого у Алины остановилось сердце. Скрипнула печь. Она резко обернулась. Коля сидел на своих полатях. Он не спал. Он сидел, свесив огромные ноги, и смотрел на нее. В отсветах углей его лицо казалось белой маской. Он видел все. Видел, как она убила его брата.. Алина замерла. Заточка осталась там. У нее ничего не было.
— Алина, — его голос прозвучал в тишине, как гром. — Витя спит?
Алина поняла. Сейчас все решится. Если он закричит, если он поймет, что произошло на самом деле, он сломает ее пополам одной рукой. Ей нужно было использовать то единственное оружие, которое у нее осталось. Ложь и сахар. Она прижала палец к окровавленным губам.
— Тш-ш-ш, — прошептала она, делая шаг к нему. — Да, Витя спит. Навсегда уснул. Он плохой был, помнишь? Он хотел забрать у нас сахар.
Коля моргнул. Слово «сахар» сработало как переключатель.
— Сахар, — повторил он. — Витя плохой.
— Да. Теперь никто нас не обидит. Ложись спать, Коля. Все хорошо.
Но Коля не лег. Он шмыгнул носом и вдруг начал слезать с печи. Его огромная тень накрыла Алину.
— Много, — сказал он, указывая пальцем на бурую лужу. — Батя ругаться будет. Грязно.
Алина отступила назад, упираясь бедром в стол, за которым спал Батя. Стол дрогнул. Кружка, стоявшая на краю, покачнулась и с металлическим звяканьем упала на пол, покатившись по доскам. Звук был звонким, резким. Храп Бати оборвался. Он всхлипнул, чмокнул губами и поднял тяжелую лохматую голову. Его мутные, налитые кровью глаза начали бегать по комнате, пытаясь сфокусироваться. Сначала он увидел Алину, стоящую посреди комнаты в окровавленной рубахе. Потом его взгляд упал на пол, на распластанное тело сына. Секунда ушла на осознание. А потом зверь проснулся.
— Ах ты ж...! — прорычал он, и этот рык был страшнее любого человеческого крика.
Батя начал подниматься, опрокидывая тяжелую дубовую лавку. Он был пьян, но ярость и адреналин мгновенно протрезвили его. Его рука метнулась к поясу, но не за ключами, а за охотничьим ножом, висевшим в ножнах. Алина поняла. Время тишины закончилось. Началась бойня. Она метнулась к стене, к Красному углу, где висело ружье. Это было единственное, что могло остановить разъяренного медведя.
Батя двигался с пугающей для его комплекции и степени опьянения скоростью. Он напоминал разогнанный локомотив, сошедший с рельсов. С ревом раненого зверя он перемахнул через опрокинутую лавку, отшвырнув ногой стул, который с треском разлетелся о стену. В его правой руке тускло блестело широкое лезвие охотничьего ножа — того самого, которым он свежевал кабанов и, вероятно, людей. Его лицо исказила такая гримаса ненависти, что оно перестало быть человеческим. Вены на лбу вздулись узлами, рот был перекошен, из-под усов летели брызги слюны.
Алина не бежала. Она летела к иконам. Расстояние в три метра показалось ей марафоном. Ее босые ноги скользили по полу, мокрому от разлитого самогона и крови Вити. Она едва не упала, но удержалась, вцепившись пальцами в край комода. Вот оно. Ружье. Холодная сталь и темное дерево. Она рванула его со стены вместе с гвоздем, на котором висел ремень. Оружие оказалось тяжелее, чем она помнила во время своих тайных тренировок. Оно тянуло руки вниз, но страх придал мышцам неестественную силу.
— Убью! — ревел Батя, сокращая дистанцию. — На ремни порежу!
Поднять к плечу она просто не успевала. Ее пальцы скользили по металлу. Курки. Нужно взвести курки. Это была старая тульская курковка, без них она просто палка. Большой палец соскочил с правого курка, ободрав кожу, но левый щелкнул, встав на боевой взвод. Батя был уже в двух шагах. Он замахнулся ножом, метя ей в шею. Алина видела его желтые прокуренные зубы, видела безумие в его глазах. Она не целилась. В такой тесноте промахнуться было невозможно. Она просто направила черные дыры стволов в центр этой надвигающейся массы и нажала на спуск.
Выстрел в замкнутом пространстве прозвучал не как звук, а как физический удар. Грохот разорвал барабанные перепонки, воздух мгновенно наполнился едким пороховым дымом. Отдача, несмотря на стрельбу от бедра, была чудовищной. Приклад ударил Алину в тазовую кость, отбросив ее спиной на комод. Иконы сверху посыпались ей на голову. Батю остановило на лету. Заряд крупной дроби ударил его в правое плечо и верхнюю часть груди. Ткань свитера разлетелась в клочья. Его развернуло и отшвырнуло назад. Он врезался спиной в буфет, посуда внутри жалобно звякнула. Но он не упал. Ярость и болевой шок держали его на ногах. Он взревел, теперь уже не от гнева, а от боли, и перехватил нож в левую здоровую руку.
— Промазала! — прохрипел он.
Алина в панике дернула второй курок, но выстрела не последовало. Осечка? Или она в суматохе забыла его взвести? Времени разбираться не было. Батя снова шел на нее. Он был ранен, но был жив и еще более опасен. Он был загнанным зверем, которому нечего терять.
В этот момент случилось неизбежное. Керосиновая лампа, стоявшая на краю буфета, в который врезался Батя, не удержала равновесия. Она покачнулась и рухнула на пол. Хрупкое стекло колбы разлетелось вдребезги. Горящий фитиль встретился с лужей разлитого керосина, а тот, в свою очередь, смешался с лужами самогона, покрывавшими пол.
Огонь вспыхнул мгновенно с гулким хлопком, словно кто-то открыл дверь в преисподнюю. Голубовато-желтое пламя жадно лизнуло сухие доски пола, метнулось к занавескам, охватило скатерть на столе. Комната, до этого погруженная в полумрак, озарилась ярким, пляшущим светом. Жар ударил в лицо. Коля, который все это время стоял у печи, парализованный страхом и непониманием, увидев огонь, начал выть. Для него огонь был самым страшным кошмаром. Он закрыл голову руками и начал метаться по кухне, сшибая углы.
— Горим! — заорал он дурным голосом. — Батя, горим!
Хаос стал абсолютным. Дым быстро заполнял пространство, разъедая глаза. Батя на секунду отвлекся на огонь, и этого мгновения Алине хватило. Она поняла, что перезарядить ружье или взвести второй курок она не успеет. Она перехватила стволы, как дубину. Когда Батя снова повернулся к ней, шатаясь от потери крови, но готовый ударить ножом, она с размаху ударила его прикладом в лицо. Дерево встретилось с его носом. Батя пошатнулся, выронил нож и рухнул на колени, закрывая лицо руками.
Путь к двери был отрезан стеной огня, который уже пожирал пролитый спирт посреди комнаты. Оставалось окно. Маленькое, заклеенное на зиму, но единственное доступное. Алина, кашляя от дыма, бросилась к нему. Она ударила прикладом в стекло. Звон, осколки, ледяной ветер ворвался внутрь, раздувая пламя еще сильнее. Она выбила раму, не обращая внимания на порезы. Ей нужно было выбраться из этого пылающего гроба, пока крыша не рухнула ей на голову.
Выбираться через разбитое окно пришлось на ощупь, в облаках едкого удушливого дыма, от которого слезились глаза и спазмом перехватывало горло. Алина не видела острых осколков, торчащих из рамы, как зубы акулы, она их только чувствовала. Стекло резало руки, цеплялось за одежду, вспарывало кожу на животе и бедрах, когда она, извиваясь ужом, переваливалась через подоконник. Боль была далекой, притупленной адреналином.
Главным было, вырваться из пекла, которое ревело за ее спиной, пожирая сухой сруб с жадностью голодного зверя. Жар опалял пятки, огонь уже лизал подол ее рубахи, когда она, наконец, потеряла равновесие и кубарем вывалилась наружу. Падение в сугроб показалось прыжком в ледяную воду. Контраст между адским пеклом избы и тридцатиградусным морозом был таким резким, что у Алины перехватило дыхание. Снег, глубокий и рыхлый, смягчил удар, но тут же обжег почти обнаженное тело холодом. Она барахталась в нем, глотая ледяной воздух, пытаясь отползти подальше от стены, которая могла рухнуть в любой момент. Ее трясло, зубы выбивали бешеную дробь, но она заставила себя подняться на ноги.
Продолжение следует