Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Глеб пил кефир. Фруктовый, персиковый — тот самый, в пластиковой бутылке, который покупал в ларьке у остановки каждый вечер уже третий год. Не потому что нравился. Привычка; скорее даже — ритуал, если это слово вообще применимо к кисломолочной продукции. Стоял у подоконника, смотрел во двор, делал глоток. Двор был пустой. Фонарь качался. Март не хотел быть весной — сырой, серый, с гнилым ветром.
Аксолотль в аквариуме пошевелил жабрами.
Глеб называл его Альт. Не кличка даже — обозначение. Когда три года назад решал: кот или что-то необычное — выбрал необычное. Кот мяукает, требует, лезет на клавиатуру. Аксолотль просто есть. Сидит в своём двадцатилитровом мире, розовый, с перистыми жабрами, и улыбается. Они все так — вечная улыбка, встроенная в анатомию. Но Глебу иногда казалось, что Альт улыбается именно ему. Персонально.
Книгу он нашёл в феврале.
Не «нашёл» в романтическом смысле — мол, рука сама потянулась, и пыльный фолиант упал с полки прямо в ладони. Нет. Он искал подставку для монитора на Авито, наткнулся на объявление «старые книги, самовывоз, Бутово», поехал, и среди стопок потрёпанных детективов и журналов «Наука и жизнь» за восемьдесят какой-то год лежала она. «Пикатрикс». Латинские буквы на корешке, бумага жёлтая, твёрдая, как тонкий картон. Перевод на русский — машинописный, кто-то перепечатал на печатной машинке, вложил листы в переплёт.
Продавщица — тётка лет шестидесяти в вязаной кофте — посмотрела на книгу и сказала:
— А, это. Мужнина. Забирайте за сто. И лучше не на ночь.
Глеб забрал за сто.
Три недели она пролежала на полке. Он пролистал — средневековая арабская магия, переведённая на латынь, потом кем-то на русский. Рецепты. Именно рецепты — как в кулинарной книге, только ингредиенты другие. Как привлечь удачу. Как вызвать дождь. Как подчинить стихию. Бред, конечно. Полный, абсолютный, восхитительный бред.
Но один рецепт он перечитал трижды.
Назывался — в корявом переводе — «О преклонении мира перед волей». Смысл, насколько Глеб разобрал: мир можно заставить прогнуться. Буквально. Физически. Не весь, конечно — кусок реальности вокруг тебя. Нужна вода (есть), нужен огонь (есть), нужно живое существо, которое не говорит (Альт подмигнул жабрами из угла), и нужно произнести... не заклинание — скорее утверждение. Декларацию. Кто ты. Что хочешь. Почему мир должен слушать.
Глеб не верил ни в магию, ни в гороскопы, ни в расклады таро.
Но был март. Час ночи. Фруктовый кефир горчил сильнее обычного — привкус чего-то не персикового, а кислого, металлического. Он списал на срок годности; потом посмотрел — до мая. Значит, не в кефире дело.
Значит, в нём.
* * *
Он поставил аквариум на стол. Альт качнулся в воде, задел стенку хвостом. Свечу Глеб нашёл в ящике — IKEA, белая, без запаха, для романтических ужинов, которых у него не случалось примерно никогда. Зажёг. Огонь, вода, живое существо. Три из четырёх.
Четвёртое — он сам.
— Ладно, — сказал Глеб вслух, обращаясь не то к аксолотлю, не то к пустой комнате. — Допустим.
И прочитал. Не по-латыни — по-русски, как было напечатано на машинке кем-то, кто, судя по опечаткам, тоже не слишком верил в происходящее. Текст был короткий. Суть: я здесь, я есть, мир прогнётся подо мной, потому что я — воля, а мир — форма.
Дочитал. Потушил свечу пальцами — горячо, чёрт.
Ничего не произошло.
Ну, разумеется.
Глеб фыркнул, убрал аквариум обратно, допил кефир (привкус никуда не делся), лёг спать. Утром — работа. Отчёты. Созвон в девять. Мир не собирался прогибаться; мир собирался продолжать быть понедельником.
Он проснулся в 3:17.
Не от звука. От света.
В комнате висел шар. Размером с кулак, может — с апельсин. Бледно-голубой, подрагивающий, как мыльный пузырь, если бы мыльные пузыри делали из электричества и гудели на частоте, от которой ноют зубы. Шаровая молния — Глеб видел передачу, знал, что бывает, но в квартирах? В марте? При закрытых окнах?
Шар висел над аквариумом.
Альт не прятался. Альт стоял — они умеют стоять на своих коротких лапах — и смотрел на шар снизу вверх. И улыбался. Шире обычного. Или это свет так ложился — Глеб не хотел разбираться.
Он попытался встать — и не смог. Не парализовало; просто тело решило, что лежать правильнее. Разумнее. Тело оказалось умнее головы; голова ещё пыталась объяснять — шаровая молния, редкое явление, не трогать, ждать, — а тело уже знало.
Это не молния.
Шар двинулся. Медленно, плавно. Не к окну, не к потолку — к нему. К Глебу. И пока он плыл через комнату, воздух за ним менялся. Густел. Складывался. Из воздуха — нет, из света и тени — проступал контур.
Женщина.
Она стояла у аквариума — босая, голая, мокрая, будто только что вышла из воды, хотя воды не было нигде, кроме двадцатилитрового стеклянного ящика. Волосы тёмные, длинные, прилипшие к плечам и спине. Лицо — Глеб не мог разглядеть. Не потому что темно. Лицо было, но взгляд с него соскальзывал, как с мокрого стекла; он видел подбородок, губы — и всё. Дальше глаз отказывался.
Она повернула голову.
— Мне триста лет, — сказала она голосом, который был одновременно шёпотом и скрежетом. — Я выползла из тьмы.
Глеб почувствовал, как кефир поднимается из желудка к горлу. Персиковый. Кислый. С привкусом серы — теперь он точно понял, что это был за привкус.
— Я... — начал он.
— Ты позвал, — перебила она. Или оно. Голос менялся — то женский, то вообще ничей, то шуршание, как газета по мокрому асфальту. — Ты прочитал. Огонь. Вода. Живое, что молчит.
Альт в аквариуме повернулся к Глебу. Улыбка была та же. Но глаза — чёрные бусинки, обычно пустые, бессмысленные — смотрели. Осмысленно. С интересом. Как кот смотрит на муху, которая ещё не поняла, что через секунду всё кончится.
— Не горю желаньем лезть в чужой монастырь, — произнесла женщина, и Глеб узнал. Макаревич. «Машина времени». Песня, которую он слышал тысячу раз и никогда — вот так. В три ночи. Из рта мокрой женщины, которая не должна существовать. — Но ты сам открыл дверь. Свой монастырь. Свой мир. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!
#ужас #аксолотль #пикатрикс #шаровая_молния #ночной_кошмар #ритуал #необычный_питомец #прогиб_реальности