Воздух в прихожей мгновенно стал спертым. Еще минуту назад здесь пахло свежезаваренным кофе и яблочным пирогом, который Анна достала из духовки к приезду отца.
Она ждала его в гости, на денек, может, на два. Максимум — на выходные. Павел Петрович звонил редко, а тут объявился сам, сказал, что приедет «по делам».
Теперь же она стояла, вжавшись спиной в стену, и смотрела, как он, кряхтя и матерясь сквозь зубы, затаскивает в прихожую огромные баулы.
Сначала появился один армейский вещмешок, плотно набитый чем-то тяжелым и угловатым, затем второй, поменьше, и, наконец, старый, перетянутый бельевой веревкой ватный матрас, который он с грохотом прислонил к вешалке.
— Пап… — голос Анны дрогнул. — А это… это зачем?
Павел Петрович выпрямился, шумно выдохнул и вытер пот со лба огромным клетчатым платком.
Он окинул взглядом прихожую, затем выглянувшую из кухни голову Виктора, и только потом удостоил дочь ответом.
— Как зачем? Жить буду. Надоело в этой дыре, в деревне. Скотину всю продал, огород соседям отдал. Там теперь одна тоска, — отец говорил это так, будто объявлял о давно решенном и всеми одобренном деле. — А вы тут в чистоте, в тепле.
Виктор вышел в коридор, вытирая руки о джинсы. Он перевел взгляд с лица жены, которое стремительно бледнело, на тестя и обратно.
— Павел Петрович, — начал мужчина максимально миролюбиво, — может, чайку сначала? А потом уже… обсудим? Неожиданно как-то.
— Чего обсуждать? — отец Анны набычился. Он не любил Виктора. Считал его «тюфяком» и «городским неженкой». — Я не на постой напрашиваюсь. Я к дочери, к своей кровиночке.
Анна наконец отлипла от стены. Сердце колотилось где-то в горле. Двухкомнатная квартира, доставшаяся им с Виктором в ипотеку, была их крепостью.
Здесь был продуман каждый сантиметр: их спальня и крошечная гостиная, служившая Виктору кабинетом.
— Папа, но у нас нет места, — сказала она тихо, почти умоляюще. — Вот здесь диван, но он раскладной и старый…
— А мне много не надо, — перебил Павел Петрович, кивая на матрас. — Вон, свой привез. Постелите мне в зале, и ладно. Не хуже, чем в ваших санаториях.
— В зале Витя работает, — попыталась возразить Анна.
— Работает он… — хмыкнул тесть. — Целыми днями в ящик пялится. Велика важность. Мог бы и на кухне посидеть, не велик барин.
Виктор сжал челюсти, но промолчал. Он знал этот тип людей: если начать спорить сейчас, на пороге, конфликт разрастется до масштабов вселенской катастрофы.
— Ладно, — неожиданно легко сдался Виктор. — Давайте заносите вещи. Чай пить будем, а там видно будет.
Он подхватил один из мешков, крякнув от неожиданной тяжести (там явно были банки с соленьями), и понес в гостиную.
Анна проводила его благодарным, но испуганным взглядом. Она знала: для ее отца «видно будет» не существует. Для него существует только его решение.
*****
Вечер первого дня прошел в напряженной попытке сохранить лицо. Анна накрыла на стол, достала свои фирменные пирожки, нарезала колбасу, которую берегли для воскресенья. Павел Петрович ел с аппетитом, громко чавкая и критикуя все подряд.
— Колбаса у вас как бумага, — говорил он, засовывая в рот очередной кусок. — Вот у нас в деревне мясо было — мясо. А это так, одна химия.
— Это дорогая колбаса, пап, — тихо ответила Анна.
— Дорогая не значит хорошая. Обманывают вас горожан. И хлеб у вас пресный. Не то что наш, деревенский, на закваске.
Виктор сидел с кружкой чая и смотрел в окно. Он считал про себя до ста, чтобы не взорваться. Потом до двухсот.
— А чего это у вас обои в желтых разводах? — не унимался тесть, оглядывая гостиную. — Видать, соседи сверху заливали? Плохо смотрите за хозяйством, мужик ты или нет? Надо было с них деньги брать, ремонт делать.
— Это мы сами делали дизайн, — вмешалась Анна. — Такой цвет, пап. Это же не разводы, а рисунок.
— Рисунок… — фыркнул Павел Петрович. — Дурной рисунок. В деревне у меня стены беленые были — светло и чисто. А тут глазу зацепиться не за что.
К одиннадцати вечера Виктор, сославшись на срочный заказ, ушел в спальню и закрыл дверь.
Анна осталась с отцом. Она постелила ему на разложенном диване, принесла второе одеяло, подушку.
— Ты это… — остановил ее отец, когда та уже собралась уходить. — Не думай, что я в тягость буду. Я помогать приехал. Вижу, как вы тут мыкаетесь. Вон, Витька твой целыми днями в компьютере сидит, а денег, поди, не особо много? А я могу розетку починить за еду, по-родственному.
— Спасибо, пап, — механически ответила Анна, чувствуя, как тяжесть в груди становится физической. — Спокойной ночи.
— А главное, — добавил он ей в спину, — ты не забывай, дочка, кому ты жизнью обязана. Я тебя вырастил, поднял. Мать твоя, царствие ей небесное, рано померла, я один пахал. Теперь ваш черед отдавать долги. По-божески.
Анна замерла у двери. Слова повисли в воздухе. Она ничего не ответила, вышла и плотно прикрыла за собой дверь.
В спальне Виктор сидел на кровати, обхватив голову руками. При её появлении он поднял глаза.
— Это надолго, Ань? — спросил тихо муж. — Скажи мне честно. Это на сколько?
— Я не знаю, — прошептала она, падая рядом с ним на кровать. — Он сказал, что продал дом.
— Как продал? — Виктор даже привстал. — То есть, это не в гости? Это навсегда?
— Вить, я не знаю! — в ее голосе послышались истеричные нотки. — Он ничего не говорил, а просто приехал и поставил перед фактом!
— Аня, — Виктор взял ее за руки, стараясь говорить спокойно. — Я понимаю, это твой отец, но мы не обязаны... У нас своя жизнь. У нас ипотека, у нас планы. Мы ребенка хотим, в конце концов. Где мы его будем растить? В прихожей, пока твой папа будет в зале лежать и смотреть телевизор?
— А что я ему скажу? — Анна вытерла слезы. — Ты слышал, что он сказал? Что я ему должна за то, что он меня родил?
— Это манипуляция, чистой воды, — жестко сказал Виктор. — Ты ему ничего не должна. Это был его выбор — иметь детей или нет. И твоей вины в том, что мама умерла, нет. Мы не обязаны жертвовать своей семьей, своей молодостью и своим пространством из-за его эгоизма.
— Легко тебе говорить, — всхлипнула Анна. — Это не твой отец.
— Да, не мой, но это мой дом. Наш дом. И я имею право голоса. Завтра я с ним поговорю.
— Не надо, Вить, прошу тебя, — испугалась она. — Он же взбеленится. Ты его не знаешь. Он упрется рогом и все равно останется, только жить нам всем будет хуже.
— А что ты предлагаешь? Смириться? Пусть живет? И слушать каждый день про «дурацкие обои» и «бумажную колбасу»? И знать, что в любой момент он войдет без стука, потому что «ему нечего стесняться»?
Они проговорили почти до утра. В итоге сошлись на том, что дадут ему неделю и посмотрят, как пойдет.
Может, он сам поймет, что в городе ему неуютно, и заскучает по деревенской тишине.
Это была слабая, призрачная надежда, но она позволяла хоть как-то дожить до утра.
*****
Надежда умерла на третий день. Павел Петрович окончательно освоился. Он вставал в шесть утра, гремел посудой на кухне, включал телевизор на полную громкость, потому что «плохо слышал последние новости».
Он критиковал Виктора за то, что тот спит до девяти («Лодырь! В мои годы я уже два гектара перепахал!»).
Он переставлял кастрюли в шкафчиках по-своему, потому что «так удобней». Он выкинул кружку Виктора с принтом любимой игры, потому что «она старая и щербатая, позорище».
Зять терпел. Он уходил с ноутбуком на кухню, но там гремел телевизор. Он пытался работать в спальне, но там было душно и тесно.
Его продуктивность упала до нуля. Анна металась между ними, пытаясь всем угодить, и к вечеру третьего дня выглядела как тень.
Скандал разразился из-за стирки. Анна загрузила грязное белье в стиральную машину.
Вечером, придя с работы, она обнаружила, что машинка открыта, а ее белье, влажное и скомканное, валяется в тазу на полу.
В машинке же, включенной на интенсивный режим, полоскались тяжелые отцовские ватники и какие-то тряпки.
— Пап, ты зачем мои вещи вытащил? — спросила она устало.
— А они уже постирались, — не оборачиваясь, ответил он, сидя перед телевизором. — А у меня вещи грубые, им дольше надо. Чего добру пропадать? Я и воду экономлю, и порошок.
— Но это неудобно, пап! У меня там белье тонкое, оно могло испортиться, пока лежало мокрое.
— Ничего не испортится, — отрезал он. — Ты, дочка, о батюшке родном подумай, а не о тряпках своих. У меня спина затекла на вашем диване, а ты про белье.
В этот момент из спальни вышел Виктор. Он все слышал.
— Павел Петрович, в этом доме есть правила. Мы не трогаем чужие вещи без спроса. Если вам нужно постирать, вы говорите, и мы решим, когда это сделать, чтобы никому не мешать.
Павел Петрович медленно, с достоинством оскорбленного монарха, повернулся. Он посмотрел на зятя снизу вверх.
— Ты мне, парень, указывать будешь? Я, может, всю жизнь себе хозяин был. А ты кто такой? Приживала? Живешь в квартире, которую моя дочь покупала? Между прочим, я ей на первый взнос помогал. Пятьдесят тысяч дал. Так что и моя тут доля тоже есть.
Анна ахнула. Виктор побледнел. Эти пятьдесят тысяч Павел Петрович дал три года назад, и Анна клялась, что отдаст их при первой возможности.
Они уже почти собрали эту сумму, чтобы вернуть и забыть все, как страшный сон.
— Мы вернем, — твердо сказал Виктор. — До копейки. Но это не дает вам права хозяйничать здесь.
— Ах, не дает? — Павел Петрович поднялся. Он был ниже Виктора, но шире в кости. — А кто меня кормить на старости лет будет? Государство? Нет, дочка будет. Потому что я ей жизнь дал. А ты тут вообще никто. И если ты мою дочь против меня настраиваешь, я тебя быстро отсюда выставлю. Поговорю с участковым, скажу, что угрожаешь, что пьешь. Найдут на тебя управу.
— Папа, прекрати! — закричала Анна. — Как тебе не стыдно! Витя ничего плохого не сделал!
— Молчи, дочь! — рявкнул он. — Не защищай его. Я все вижу. Он тебя окрутил, из тебя веревки вьет. А я тебя от него спасать приехал.
Виктор смотрел на него и вдруг понял одну страшную вещь. Этот человек не просто эгоист, а — хищник. Он приехал не жить, а властвовать и завоевывать территорию.
Виктор развернулся и ушел в спальню. Он сел за компьютер, но работать не мог.
Руки тряслись. Мужчина открыл браузер и начал искать: «Как выселить родственника из квартиры», «Права собственника при вселении тестя», «Психологическое давление в семье». В комнату вбежала заплаканная Анна.
— Вить, прости его, пожалуйста, — зашептала она. — Он не со зла. Он просто старый, одинокий, напуганный. Деревню бросил, а тут все чужое. Он от страха так себя ведет.
— Он не напуган, Аня, — тихо ответил Виктор, не оборачиваясь. — Он в ярости. Потому что он здесь не главный.
*****
Война длилась две недели. Павел Петрович оккупировал гостиную. Он переставил мебель, прибил на стену в прихожей свои старые ходики (просверлив плитку), завел привычку громко разговаривать по телефону с такими же старыми друзьями из деревни, жалуясь на «городских халявщиков, которые работать не хотят, а только в компьютере сидят».
Он перестал закрывать дверь в туалет, заявляя, что «в семье все свои», критиковал каждое блюдо, которое готовила Анна, и требовал, чтобы она варила ему картошку с салом, как «у нормальных людей».
Анна похудела и осунулась. Она перестала улыбаться. Дома женщина больше не отдыхала, а находилась в состоянии вечной боевой готовности.
Виктор замкнулся. Он почти перестал с ней разговаривать, потому что любой разговор упирался в отца.
Однажды ночью Анна проснулась от странного звука. Она прислушалась. В гостиной работал телевизор, но звук был приглушен.
А потом Анна услышала шаги: кто-то шел по коридору. Дверь в спальню была не заперта.
Ручка медленно повернулась, и дверь приоткрылась. В проеме стоял Павел Петрович в длинных семейных трусах и майке-алкоголичке. В тусклом свете из коридора было видно его лицо.
— Чего не спите? — спросил он сиплым шепотом.
Анна в ужасе села на кровати. Виктор рядом с ней тоже проснулся и напрягся.
— Папа, ты что? — выдавила она.
— Да воды попить, — сказал он, но не двинулся с места. — А вы чего? Спите? Ну спите.
Он постоял еще секунду, глядя прямо на них, потом усмехнулся и закрыл дверь. Виктор вскочил. Он трясся от ярости.
— Все, — сказал мужчина ледяным голосом. — Этого достаточно. Завтра я ставлю замок и говорю ему, чтобы он убирался.
— Витя, не надо, — взмолилась Анна. — Отец просто… отец просто старый, у него бессонница…
— Заткнись! — рявкнул Виктор впервые за все время. — Хватит его оправдывать! Он проверял, спим мы или нет! Он проверял границы! Аня, очнись! Это не твой папа, которого ты знала в детстве, а чужой, агрессивный мужик, который захватил наш дом!
Анна разрыдалась. Она понимала, что Виктор прав. Но разорвать эту пуповину, этот долг, который ей внушали с детства («Ты должна, я тебя вырастил»), было выше ее сил.
Утром Виктор, не говоря ни слова, сходил в хозяйственный магазин и купил мощную щеколду. При тесте он начал сверлить дверь спальни.
— Это чего это ты делаешь? — подозрительно спросил Павел Петрович.
— Дверь укрепляю, — не оборачиваясь, ответил Виктор.
— От кого? От татей ночных? Или от меня, старого дурака, прятаться будете?
— От всех, — отрезал Виктор.
Павел Петрович побагровел. Он повернулся к дочери, которая стояла в коридоре, бледная как полотно.
— Дочь! Ты это видишь? Он меня за врага считает! Он замок от меня ставит! А ты молчишь? Ты позволяешь унижать родного отца?
— Папа, хватит, — тихо, но твердо сказала Анна. — Витя имеет право на личное пространство, и я имею.
— И ты туда же? — голос Павла Петровича сорвался на фальцет. — Против отца пошла? Да я тебя… Да я для тебя… — он заметался по коридору, как загнанный зверь. — А ну выметайся из моего дома! Я тебя, щенка, кормить не обязан! Дочь, гони его!
— Папа, это не твой дом, — сказала Анна со слезами на глазах. — Это наша с Витей квартира, и мы здесь хозяева.
Павел Петрович остановился. Он посмотрел на дочь долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались ярость, обида и что-то еще, очень похожее на торжество.
— Ах вот оно что, — тихо сказал он. — Значит, я вам больше не нужен. Вырастил, выходил, всего лишил себя, а теперь — вон? Хорошая ты дочь, Анна. Спасибо тебе за хлеб-соль.
Он пошел в гостиную. Через минуту оттуда послышался грохот. Он начал собирать свои вещи.
Собирал отец их долго, с нарочитой медлительностью, гремя баулами и тяжело вздыхая, чтобы всем было слышно, как его, несчастного старика, выгоняют на улицу собственные дети.
Виктор и Анна стояли в спальне, прислушиваясь. Аня кусала губы, готовая в любой момент сорваться и побежать к нему, просить прощения, уговаривать остаться. Виктор держал ее за руку, не давая уйти.
— Не ходи, — шептал он. — Это последний спектакль. Если ты сейчас выйдешь, ты проиграла. Мы проиграли. Навсегда.
Через час Павел Петрович, навьюченный своими мешками и матрасом, стоял в дверях.
— Я ухожу, — объявил отец. — Поеду к дяде Коле в Рязань, может, он приютит. А вы живите. Живите и знайте, что вы родного отца на старости лет на улицу выкинули. Дай Бог, чтобы ваши дети так же с вами поступили.
— Папа, мы не выкидываем тебя на улицу. Мы просто просим уважать наши правила, — сказала Анна, с трудом сдерживая рыдания.
— Молчи! — оборвал он. — Не дочь ты мне больше после сегодняшнего дня.
Мужчина открыл дверь и, волоча за собой баулы, вышел на лестничную клетку. Дверь медленно закрылась за ним.
Анна бросилась к окну. Через несколько минут она увидела, как он, сгорбленный под тяжестью мешков, вышел из подъезда и медленно побрел к остановке.
Он шел и ни разу не обернулся. Фигура его становилась все меньше и меньше, пока не исчезла за поворотом.
Анна разрыдалась, уткнувшись в плечо Виктора. Муж крепко обнял ее, гладя по голове.
— Мы справимся, — бормотал он. — Все будет хорошо. Это было правильное решение. Самое правильное в нашей жизни.
В квартире стало тихо. Впервые за две недели. Тишина звенела в ушах. Пахло отцовским табаком и застоявшимся потом.
— Я его предала, — прошептала Анна. — Он же там один. Совсем один.
— Он сам выбрал быть один, — жестко сказал Виктор. — Он мог жить с нами в мире, но не захотел. Ему нужна была не семья, ему нужна была власть. А мы не рабы.
Виктор провел ее в гостиную, которая снова стала просто комнатой. Раскладушка была убрана, матрас исчез.
Только на стене остались следы от гвоздей, на которых висели ходики, да в углу стояла забытая им банка соленых огурцов.
После отъезда отца Анна не находила себе места. Не выдержав, она стал обзванивать родственников, и в итоге выяснила, что Павел Петрович поселился в деревне, у троюродной сестры, которая жила одна.
Пару раз Анна пыталась помириться с отцом, но тот вставал в позу и заявлял, что не желает ее знать.
На третий месяц дочь сдалась и не стала досаждать отцу. Лишь через тетку раз в месяц она узнавала последние новости о нем.