В то утро Надя проснулась с чувством, которое бывает только после давно запланированной и наконец-то свершившейся перемены.
Это был не просто понедельник, это был день новой жизни. Вернее, нового цвета.
Рыжего, солнечного, вызывающего — того самого, на который она не решалась пять лет замужества, потому что «рыжий — это вульгарно», «рыжие волосы только для сцены» и «Дима любит брюнеток».
Дима, впрочем, спал и не видел, как его жена, затаив дыхание, смывала с волос краску из коробочки с оптимистичной лисой на упаковке.
Когда Надя вышла из ванной, мокрая челка прилипла ко лбу, а остальные волосы, еще влажные, отливали червонным золотом в лучах утреннего солнца. Дима, натягивая джинсы, замер.
— Ничего себе, — только и выдохнул он.
— Это «ничего себе» в смысле «вау» или в смысле «убери это немедленно»? — Надя напряглась, готовая к обороне.
— В смысле... ярко, — Дима почесал затылок, пытаясь подобрать дипломатичное слово. — Как солнце. Только, может, слишком... заметно?
— Заметность — это и есть цель, — Надя тряхнула головой, и рыжие пряди взметнулись огненным облаком.
Ровно в 11:00, как по расписанию, в дверь позвонили. Алиса знала, что это свекровь, Инна Сергеевна.
Она всегда приходила без предупреждения, по какому-то своему внутреннему расписанию контроля.
Дверь открыл Дима, и Надя, стоя в конце коридора, видела, как его широкая спина буквально сжалась.
— Мам, привет, проходи.
Инна Сергеевна, женщина с идеальной укладкой «каре» и перманентным выражением легкого недовольства на лице, вплыла в прихожую.
На ней было дорогое пальто, и пахло от нее французскими духами и легкой угрозой.
Она сняла туфли, поправила юбку и только тогда подняла глаза на вышедшую навстречу невестку.
Эффект был мгновенным. Инна Сергеевна не просто остановилась. Она замерла, как будто наткнувшись на невидимую стену.
Ее глаза, подведенные темным карандашом, расширились, а затем сузились до двух бусинок.
Она медленно, с чувством собственного достоинства опершись на тумбочку, вытянула указательный палец.
Этот палец, с идеальным маникюром цвета «спелая вишня», нацелился прямо в голову Нади, словно обвиняя ее в государственной измене.
— А это что такое? — голос Инны Сергеевны упал до трагического шепота.
— Доброе утро, Инна Сергеевна, — как можно спокойнее ответила невестка, внутренне сжавшись в пружину. — Это мои волосы. Я решила их покрасить.
— Покрасить? — палец не опускался. — Это не покрасить, это... это надругательство! Дима, ты на это смотришь? Твоя жена ходит, как... как цирковая артистка!
— Мам, ну чего ты сразу начинаешь, — промямлил Дима, пряча глаза в телефон.
Надя почувствовала, как краска стыда заливает щеки, вступая в спор с новой шевелюрой.
— Инна Сергеевна, может, пройдем на кухню? Чай будете? — женщина сделала последнюю попытку сохранить видимость приличий.
— Какой чай? — свекровь, наконец, убрала палец, но продолжала буравить Надю взглядом. — Мне не до чая, когда у меня от твоего вида сердце прихватывает. Зачем ты это сделала? Дима разрешил?
— Мне двадцать семь лет, — Надя выпрямилась, и рыжие волосы словно загорелись ярче. — Я не спрашиваю разрешения на цвет волос.
— Ох, смотри, — Инна Сергеевна многозначительно покачала головой и, наконец, соизволила пройти в квартиру, бросив на ходу. — Молодежь пошла... Красят головы черт-те во что, а потом удивляются, почему мужья налево ходят.
Эти слова были подлым ударом ниже пояса. Надя открыла рот, чтобы ответить, но Дима, уже успевший ретироваться на кухню, громко загремел чашками, делая вид, что ничего не слышит.
Женщина лишь шумно выдохнула и пошла за свекровью, чувствуя себя провинившейся школьницей, а не взрослой женщиной.
Две недели Инна Сергеевна при каждой встрече, каждом телефонном звонке находила способ ткнуть пальцем в цвет волос невестки.
То есть, физически она больше не тыкала, но взгляд ее, скользя по Наде, всегда цеплялся за рыжину и кривился в брезгливой гримасе. "Ой, а ты у нас сегодня рыжая? А я и забыла. Ярко-то как, глаза режет", или "В метро сегодня на тебя, наверное, все смотрели. Хорошо, если приличные люди".
Надя скрежетала зубами, но молчала, чтобы не расстраивать Диму, который разрывался между женой и матерью и предпочитал стратегию страуса.
Но Вселенная, как известно, любит иронию. И однажды она решила дать Инне Сергеевне возможность взглянуть на себя со стороны.
Надя работала фрилансером-дизайнером и часто засиживалась за компьютером до ночи.
В ту пятницу Дима уехал к другу на мальчишник, и жена, оставшись одна, решила устроить вечер релакса.
Она забралась с ногами в кресло с чашкой чая и ноутбуком, собираясь посмотреть какой-нибудь сериал.
Было около одиннадцати вечера, когда в дверь позвонили. Настойчиво, тревожно.
Надя вздрогнула. Дима вернуться не мог, ключи у него были. Она подошла к двери, посмотрела в глазок и оторопела.
В причудливом свете лампочки на лестничной клетке стояла Инна Сергеевна. Но это была не та Инна Сергеевна, которую все знали.
На ней был спортивный костюм, на глазах — огромные солнцезащитные очки (в одиннадцать вечера!), а голова была повязана платком, из-под которого не торчало ни единой пряди ее идеального каре.
— Надя, открой, — глухо, срывающимся голосом произнесла свекровь. — Пожалуйста.
Надя открыла, лихорадочно перебирая в голове варианты: ограбление, проблемы с сердцем, конец света.
Инна Сергеевна быстро шмыгнула в прихожую, сдернула очки и... развязала платок. Надя ахнула и непроизвольно сделала шаг назад.
Голова Инны Сергеевны была... фиолетовой. Ярко-фиолетовой. Именно такого цвета бывают дешевые чернила или детские фломастеры.
Местами цвет был насыщеннее, местами бледнее, на висках проглядывала седина, что создавало эффект «омбре», который вряд ли планировался.
— Инна Сергеевна... — выдохнула Надя. — Что случилось?
Свекровь, которая еще две недели назад поливала дepьмом ее рыжий цвет, стояла теперь в прихожей, фиолетовая, с таким потерянным видом, что Наде на секунду стало ее жаль.
— Это... это какая-то ошибка, — залепетала Инна Сергеевна, прижимая платок к груди. — Я пошла в салон, к своему мастеру, а ее нет, подменили. Я сказала: "Сделайте мне, пожалуйста, легкое тонирование, пепельный, чуть-чуть", а эта... эта девица, видимо, краску перепутала. Или цвет в тюбике был не тот. Я же не вижу, что на голове! Я ей доверилась! А она... смотрит в зеркало и говорит: "Вам очень идет, это цвет "Лавандовая мечта"!". Какая мечта?! Я на покойницу похожа или на инопланетянку! Я домой пришла, муж чуть в обморок не упал. Сказал, чтобы я либо шла обратно разбираться, либо ночевала у подруги. Я не могу туда вернуться, у меня истерика начнется. Я думала, к Диме, а его нет...
Она говорила быстро, сбивчиво, теребя платок. Надя стояла и с трудом сдерживала рвущийся наружу смех.
— Так, — невестка взяла себя в руки. — Раздевайтесь, проходите на кухню. Чай, валерьянка?
— Валерьянка, — жалобно кивнула Инна Сергеевна, проходя в квартиру, где еще две недели назад чувствовала себя хозяйкой.
На кухне, при ярком свете, картина предстала во всей своей пугающей красе. Фиолетовый цвет кое-где, действительно, переходил в синеву, создавая на голове свекрови причудливый пейзаж.
— Надя, — Инна Сергеевна схватила ее за руку, когда та ставила перед ней чашку. — Что мне делать? Завтра у меня встреча с подругами, послезавтра — юбилей у троюродной сестры! Я не могу так идти!
Надя глубоко вздохнула. В этот момент она могла бы отомстить и сказать: "А вот видите, Инна Сергеевна, как это бывает, когда экспериментируешь с цветом? Помните, как вы меня тыкали?".
Могла бы просто дать валерьянки и отправить домой, к мужу, пусть сами разбираются, но что-то ее остановило.
Может быть, тот затравленный взгляд женщины, которая всегда была для нее олицетворением непогрешимости и критики, а сейчас сидела на ее кухне с сине-фиолетовой головой и мокрыми от слез глазами.
— Ну, во-первых, не паниковать, — сказала Надя спокойно, усаживаясь напротив. — Я, конечно, не колорист, но я дизайнер и с цветом работаю. Дайте подумать.
Она взяла телефон и начала листать статьи. "Как убрать синий/фиолетовый оттенок с волос". "Экстренное обесцвечивание в домашних условиях". "Смывка для домашнего использования".
В голове проносились варианты. Идти сейчас в магазин — безнадежно, все закрыто.
— Кефир, — вдруг сказала Надя. — Или масло репейное. Есть народный способ: жирные составы вымывают цвет. Не гарантия, но хуже не будет. Или лимонный сок, но это сушит.
— Делай что хочешь! — воскликнула Инна Сергеевна с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку. — Только спаси!
Следующие два часа были сюрреалистичными до невозможности. Надя, в старой футболке, с закатанными рукавами, колдовала над головой своей свекрови.
Она нашла в шкафу бутылку репейного масла, открыла банку сметаны, выжала два лимона.
Получилась адская смесь, которой Надя густо намазала фиолетовые пряди Инны Сергеевны.
Свекровь сидела на табуретке, накрытая полиэтиленовым пакетом и полотенцем, покорная, как ягненок.
— Больно? — спросила Надя, втирая масло в корни.
— Нет, — тихо ответила Инна Сергеевна и после долгой паузы добавила. — Надя, прости меня за то, что я тогда... за палец этот и за слова.
Надя замерла.
— Я погорячилась. Просто ты... ты всегда была такой правильной, тихой. А тут — рыжий. Я испугалась, что ты меняешься, а я перестаю тебя понимать. И Дима... он мой сын, и мне казалось, что я лучше знаю, как для него будет хорошо. Глупо, да? — она горько усмехнулась, глядя на свое отражение в темном окне, где вместо прически виднелся лишь бесформенный тюрбан из полотенца.
Надя молчала, продолжая массировать ей голову. Она чувствовала, как уходит собственная обида.
— Знаете, — наконец сказала Надя, — мой рыжий — это было заявление, что я есть и что я не ваша подчиненная. Это была моя маленькая революция.
— Революция, — хмыкнула Инна Сергеевна. — А у меня, выходит, контрреволюция. Фиолетовый позор.
Они посмотрели друг на друга в зеркало, висящее на стене кухни, и одновременно прыснули.
Сначала тихо, потом громче, а потом Надя уже хохотала в голос, держась за живот, а Инна Сергеевна, забыв о своем величии, тряслась от смеха вместе с ней, рискуя уронить маслянисто-сметанный компресс на пол.
— Ой, не могу, — вытирала слезы Надя. — "Лавандовая мечта"!
— А представь лицо моего Юрия Петровича! — всхлипывала свекровь. — Он когда меня увидел, поперхнулся чаем! Крикнул: "Ты в театре ужасов будешь играть?".
Через два часа они смыли маску. Фиолетовый стал заметно бледнее, превратившись в грязно-сиреневый оттенок, но все еще был далек от пепельного блонда.
— Ну вот, — подвела итог Надя, рассматривая результат. — Прогресс есть. Завтра с утра поедем в профессиональный магазин, купим нормальную смывку или краску. Я помогу вам выбрать что-то... более благородное. А пока можно платок повязать. Это даже стильно.
Инна Сергеевна смотрела на невестку с новым, доселе невиданным выражением.
В ее глазах читались благодарность, уважение и материнская нежность, которую она раньше, видимо, держала под спудом своей властности.
— Надя — сказала она тихо. — Спасибо тебе. Ты... ты замечательная. И цвет у тебя красивый. Рыжий. Очень тебе идет.
Невестка улыбнулась. Когда через час вернулся Дима, он застал странную картину.
Его мать и жена сидели на кухне, пили чай с тортом "Наполеон" (который Надя, оказывается, испекла накануне и которым теперь угощала свекровь), и оживленно обсуждали достоинства разных оттенков краски для волос.
У матери на голове был повязан шелковый платок Нади, а сама она, рыжая и счастливая, что-то увлеченно рисовала в блокноте, показывая Инне Сергеевне.
— Эээ... я не помешал? — осторожно спросил Дима, чувствуя себя лишним на этом празднике жизни.
— Дима, иди спать, — махнула на него рукой Инна Сергеевна тоном, не терпящим возражений. — У нас тут женские дела.
Надя подмигнула мужу поверх головы свекрови. Он пожал плечами, поцеловал обеих в макушку и, ничего не понимая, ушел в спальню.
Война между женщинами, длившаяся почти пять лет, закончилась сегодня ночью.
И завершила ее, к удивлению, банка репейного масла и фиолетовая "Лавандовая мечта".