— Посмотри на дату в верхнем углу, Витя. Просто посмотри на число и год, а потом скажи мне, что мы снова должны подождать до «лучших времен».
Марина швырнула на идеально отполированную столешницу из искусственного камня толстую папку с медицинскими логотипами. Пластик громко шлепнул по поверхности, но Виктор даже не вздрогнул. Он продолжал медленно вращать в руке бокал с дорогим красным вином, наблюдая, как рубиновая жидкость оставляет на стекле маслянистые разводы. На экране огромного телевизора, занимавшего половину стены, беззвучно взрывались вертолеты в каком-то очередном боевике.
— Марин, ну зачем ты опять начинаешь вечер с истерики и медицинской макулатуры? — его голос был ровным, бархатистым, тем самым голосом, которым он обычно убаюкивал клиентов на переговорах. — Я только зашел домой. У меня голова гудит, как трансформаторная будка. Неужели нельзя отложить обсуждение твоих яичников хотя бы до выходных?
— Нельзя, — отрезала она, садясь напротив и впиваясь взглядом в его расслабленное лицо. — В выходные ты поедешь на рыбалку с партнерами. В прошлые выходные мы выбирали плитку для ванной. А до этого у тебя был «сложный период закрытия квартала». Моему врачу плевать на твой квартал, Витя. Он сегодня прямым текстом сказал: поезд уходит. Мне тридцать пять. Если мы не начнем протокол в этом месяце, шансы падают вдвое.
Виктор тяжело вздохнул, демонстративно поставил бокал на стол и потер переносицу. Он выглядел как человек, которого незаслуженно обижают в собственном доме. Вокруг них царил идеальный, стерильный порядок дизайнерского ремонта. Ни разбросанных игрушек, ни пятен от сока на диване, ни лишних звуков. Только приглушенный свет, запах дорогого парфюма и холодный блеск хрома на кухне. Это была его крепость, его храм спокойствия, который Марина сейчас пыталась разрушить своим навязчивым желанием размножаться.
— Ты сгущаешь краски, — лениво протянул он, не глядя на папку. — Сейчас женщины и в сорок пять рожают, и ничего. Вон, посмотри на голливудских звезд. Куда нам торопиться? Мы только закончили ремонт. Ты сама говорила, что хочешь пожить для себя, насладиться комфортом. Зачем нам прямо сейчас ввязываться в эти пеленки, бессонные ночи и крики? Мы же планировали летом в Италию. С грудным ребенком ты никакой Италии не увидишь, кроме стен отеля.
— Мы планировали Италию три года назад, — Марина говорила тихо, но в её тоне звенела сталь. — А до этого мы планировали машину. А до этого — твою карьеру. Ты каждый раз отодвигаешь этот момент, как морковку перед осликом. «Вот получишь должность начальника отдела — сразу родим». Получил. «Вот купим трешку — сразу забеременеем». Купили. «Вот сделаем ремонт...» Витя, ремонт закончен полгода назад!
Она резко открыла папку. Бумаги зашуршали, нарушая ватную тишину кухни.
— Вот схема. Анализы сданы. Твоя спермограмма просрочена на два года, нужно пересдавать. Запись на четверг, на восемь утра. Отгул возьмешь.
Виктор скривился, словно от зубной боли.
— В четверг я не могу. У нас совещание с генеральным. Это невозможно перенести.
— Тогда в пятницу.
— В пятницу у меня корпоративный выезд. Марин, ты меня не слышишь? У меня сейчас пик карьеры. Я не могу бегать по клиникам и дрочить в баночку по расписанию только потому, что у тебя зачесалось материнство. Это серьезные вещи. Ребенок требует стабильности. А какая сейчас стабильность? Ты новости читала? Кризис на носу. Может, нас всех завтра сократят. Куда рожать? В нищету?
Марина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Это были те же самые слова. Те же интонации. Те же «разумные доводы», которые она слышала, когда ей было двадцать пять, двадцать восемь, тридцать. Он всегда находил причину. И эта причина всегда звучала так логично, так по-взрослому, что она чувствовала себя капризной девочкой, требующей дорогую куклу не ко времени.
— У нас на счетах достаточно денег, чтобы прожить три года без работы, — жестко парировала она. — Мы не в нищете, Виктор. Мы живем в элитном комплексе, у нас две машины и домработница. Хватит прикрываться кризисом. Ты просто тянешь время. Ты всегда тянешь время.
— Я не тяну, я планирую! — он повысил голос, и в его глазах мелькнуло раздражение. — Я ответственный мужчина, а не кролик, который плодится под каждым кустом. Я хочу, чтобы у моего ребенка было всё самое лучшее. А для этого нужно подготовить базу.
— База готова! — Марина хлопнула ладонью по столу. — Стены есть, деньги есть, здоровье пока еще есть, но оно кончается! Ты понимаешь, что через два года я просто физически не смогу? Или тебе плевать?
— Да не плевать мне! — Виктор резко встал и прошелся по кухне, нервно поправляя манжеты домашней рубашки. — Просто ты зациклилась. Ты стала скучной, Марин. Раньше мы обсуждали фильмы, книги, путешествия. А теперь? «Овуляция», «фолликулы», «эндометрий». Меня тошнит от этих слов. Ты превращаешь наш брак в медицинскую процедуру. Где романтика? Где спонтанность?
— Спонтанность умерла пять лет назад, когда ты заставил меня сделать аборт, потому что «мы только взяли ипотеку», — напомнила она ледяным тоном. — Ты обещал, что это временно. Ты клялся, что как только выплатим — сразу родим троих. Троих, Витя! Ты мне в глаза смотрел и рисовал картины, как мы будем гулять в парке с колясками.
Виктор замер у окна, спиной к ней. Его плечи напряглись. Он ненавидел, когда она вспоминала тот случай. Это было его единственным проколом в идеально выстроенной стратегии обороны.
— Тогда это было правильное решение, — глухо буркнул он, глядя на огни ночного города. — Мы бы не потянули.
— Мы бы потянули, — возразила Марина. — Мы бы справились. Люди и в общежитиях справляются. Но тебе всегда нужен был идеал. Идеальная квартира, идеальная машина, идеальная тишина. А теперь, когда всё это есть, ты снова ищешь повод. Скажи мне честно, глядя в глаза: мы идем в четверг к врачу? Или ты снова придумаешь совещание, командировку, понос или золотуху?
Она встала и подошла к нему, развернула за плечо. Виктор смотрел на нее с нескрываемой досадой. В его взгляде не было любви или сочувствия. Там было только раздражение человека, которого отвлекают от комфортной жизни какой-то ерундой.
— В четверг я занят, — отчеканил он. — И в пятницу тоже. И вообще в этом месяце. Отстань от меня со своими врачами. Дай мне выдохнуть. Я не готов сейчас этим заниматься.
— Ты никогда не будешь готов, — прошептала Марина, и это прозвучало страшнее крика. — Тебе сорок лет, Витя. Если не сейчас, то когда? В шестьдесят?
— Может и в шестьдесят! — рявкнул он, вырываясь из её хватки. — Аль Пачино вон в восемьдесят родил, и ничего! Хватит давить на меня! Я не инкубатор для твоих хотелок. Я живой человек, и я имею право на свои планы!
— Твои планы... — Марина горько усмехнулась, отступая на шаг. — Твои планы всегда исключают моих детей. Ты заметил? В твоем идеальном будущем всегда есть место для нового «Мерседеса», но никогда нет места для детской кроватки.
Она вернулась к столу и медленно закрыла папку. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Значит так, — сказала она совершенно другим, деловым тоном. — Я записала тебя на субботу. Это выходной. Никаких совещаний. Если ты не пойдешь, я буду считать это саботажем. И мы будем разговаривать совсем по-другому.
Виктор посмотрел на неё с прищуром. Он понял, что привычные методы увиливания дали сбой. Она больше не верила в сказки про «потом». Она загнала его в угол, и единственным способом выбраться была атака. В его глазах начало разгораться холодное, злое пламя.
— Саботаж? — Виктор медленно, с наслаждением, словно пробуя слово на вкус, перекатил его во рту. Он отставил бокал с такой силой, что ножка тонкого стекла едва не хрустнула. В этом звуке было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты называешь это саботажем, Марина? А я называю это самообороной. Защитой своей территории от вторжения.
Он развернулся к ней всем корпусом. Маска усталого, но любящего мужа, которую он носил годами, треснула и осыпалась, обнажив лицо совершенно чужого, холодного человека. В его взгляде больше не было ни скуки, ни раздражения — только чистая, концентрированная неприязнь. Словно он смотрел не на жену, а на представителя враждебной цивилизации, предлагающего ему добровольно лечь под нож.
— Ты записала меня на субботу? Отмени. И на следующую субботу отмени. И вообще сожги этот чертов ежедневник. Я никуда не пойду. Ни в субботу, ни через месяц, ни когда рак на горе свистнет. Потому что мне это не нужно. Мне не нужен этот геморрой, который ты пытаешься завернуть в красивую обертку «семейного счастья».
Марина замерла. Её пальцы, лежавшие на папке с анализами, побелели от напряжения. Она ожидала очередной отговорки, нытья про работу, даже скандала из-за давления. Но она не ожидала этого ледяного спокойствия, с которым он произносил приговор их планам.
— Что значит «не нужно»? — её голос звучал глухо, будто через вату. — Мы же договаривались. Ты сам говорил про наследников, про то, что дом слишком большой для двоих…
— Я говорил то, что ты хотела слышать! — перебил он её, резко взмахнув рукой, словно отгоняя назойливое насекомое. — Я покупал нам спокойствие. Я думал, ты поиграешь в эти фантазии и успокоишься. Но ты, как бульдозер, прешь и прешь! Посмотри вокруг, Марина! Посмотри на этот пол, на этот диван из белой кожи, на эту тишину. Ты правда хочешь всё это уничтожить?
Виктор обвел рукой их безупречную кухню, сверкающую хромом и чистотой.
— Ты хоть представляешь, во что превратится наша жизнь? Это не рекламный ролик с румяным младенцем, который мило агукает. Это ад! Это бесконечный, липкий, вонючий ад. Это крики в три часа ночи, от которых хочется лезть на стену. Это запах скисшего молока и детского дерьма, который въедается в мебель, в одежду, в волосы. Это игрушки, разбросанные по моему дорогому паркету, об которые я буду спотыкаться.
Он сделал шаг к ней, нависая, подавляя своим ростом и агрессией.
— Я ненавижу детей, Марин. Я их просто не перевариваю. Меня тошнит от одного их вида в ресторанах, когда они орут и размазывают еду по столу. Я меняю место в самолете, если рядом садится мамаша с «личинкой». Они — паразиты. Они высасывают время, деньги, силы, а взамен дают только шум и проблемы. Зачем мне это? Зачем мне добровольно пускать в свой дом существо, которое превратит меня в обслуживающий персонал?
Марина слушала его, и каждое слово было как пощечина. Жесткая, хлесткая, отрезвляющая. Она смотрела на его перекошенное от отвращения лицо и не могла узнать мужчину, за которого выходила замуж. Где был тот Виктор, который умилялся племянникам? Тот, который рассуждал, что сына назовет Александром?
— Ты врал, — прошептала она, и это осознание обожгло внутренности сильнее, чем кислота. — Ты все эти годы просто врал мне в лицо. Ты гладил меня по животу, когда у меня была задержка, и улыбался, зная, что ненавидишь то, что могло там быть.
— Я не врал, я адаптировался! — огрызнулся Виктор, снова наливая себе вина дрожащей рукой. — Я надеялся, что этот твой инстинкт самки утихнет. Что мы будем жить как нормальные, современные люди. Путешествовать, ходить по ресторанам, трахаться на кухонном столе, когда захотим, а не когда ребенок уснет. Я думал, ты оценишь! Я дал тебе жизнь, о которой мечтают миллионы баб: деньги, статус, свобода. А тебе всё мало! Тебе обязательно нужно испортить всё каким-то «смыслом жизни»!
— Смыслом? — Марина горько усмехнулась. — Для тебя ребенок — это помеха комфорту? Как пятно на диване?
— Да! Именно! — рявкнул он, окончательно срываясь. — Это огромная, жирная, несмываемая проблема! Я не хочу быть папашей с мешками под глазами, который по выходным тащится в зоопарк вместо того, чтобы спать до обеда. Я не хочу слушать про сопли, зубы и двойки в школе. Я хочу жить для себя! Я эгоист, да! И мне не стыдно. Стыдно должно быть тебе — ты готова разрушить идеальный брак ради существа, которого даже еще не существует. Ты готова променять меня — живого, успешного мужика — на набор клеток!
В комнате повисла тяжелая, густая атмосфера, пропитанная запахом дорогого алкоголя и дешевого предательства. Виктор тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. Он высказал то, что копил в себе годами, то, что прятал за вежливыми улыбками и обещаниями «после ремонта». Гнойник вскрылся, и теперь правда, уродливая и зловонная, заполнила всё пространство между ними.
— Значит, все эти «подождем повышения», «надо закончить проект»... это всё было спектаклем? — спросила Марина уже громче, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде исчезла надежда, уступив место холодному пониманию.
— Это была стратегия сдерживания, — цинично бросил Виктор, делая большой глоток. — Я тянул время. Да. Я надеялся, что к сорока годам твоя природа успокоится, гормоны улягутся, и мы просто останемся вдвоем. Без скандалов, без врачей. Я думал, проблема рассосется сама собой. Ты бы просто смирилась, что «не получилось», и мы бы жили дальше. Счастливо и спокойно. Но ты оказалась слишком упертой.
Он поставил бокал и посмотрел на неё с вызовом победителя, который уверен, что его логика неоспорима.
— Ну вот, теперь ты знаешь. И никакие врачи, никакие твои истерики этого не изменят. Я не собираюсь портить остаток молодости сменой памперсов. Нравится тебе это или нет — это факт. Живи с этим.
Он ожидал слез, мольбы или попытки переубедить. Он был готов к обороне. Но Марина молчала. Она смотрела на него так, словно видела впервые, и этот взгляд пугал его больше, чем любые крики.
Марина стояла посреди кухни, и ей казалось, что пол под ногами превратился в зыбкую трясину. Слова Виктора о «стратегии сдерживания» звенели в ушах, заглушая шум работающего холодильника. Она смотрела на мужа, который спокойно подливал себе вино, и видела перед собой не любимого человека, а хладнокровного мошенника, который годами обкрадывал её самое дорогое.
— Стратегия... — повторила она, и голос её дрогнул, но не от слез, а от ужаса осознания. — Ты называешь это стратегией? Витя, ты украл у меня десять лет. Ты понимаешь это? Ты не просто молчал. Ты активно воровал каждый мой год, каждый месяц, каждый день, когда я могла стать матерью.
— Ой, перестань, — Виктор поморщился, словно от кислого лимона, и отмахнулся. — Никто у тебя ничего не крал. Я, наоборот, подарил тебе лучшие годы. Мы ездили на Бали, мы купили эту чертову квартиру в центре, ты ходила в шубах и бриллиантах. Разве плохо жили? Ты бы сейчас сидела в декрете, с немытой головой, считала копейки и ненавидела меня за то, что я задерживаюсь на работе. А так — ты королева. Цвети и пахни.
— Я не про деньги! — закричала Марина, впервые повысив голос так, что зазвенела посуда в шкафу. — Я про то, как ты мне врал! Помнишь, как мы выбирали имена? Помнишь тот вечер на даче у родителей? Мы сидели у камина, и ты сказал: «Если будет девочка, назовем Алисой». Ты гладил меня по руке и выбирал имя для ребенка, которого уже тогда приговорил к небытию. Ты смотрел мне в глаза и улыбался. Как ты мог? Как у тебя язык поворачивался обсуждать детскую, зная, что там всегда будет твой кабинет или гостевая?
Виктор вздохнул с притворным сожалением, словно объяснял сложную теорему нерадивому ученику.
— Это называется компромисс, Марина. Маленькая ложь во спасение большого комфорта. Да, я подыгрывал. Я кивал, когда ты показывала мне эти дурацкие ползунки в витринах. Я улыбался твоим племянникам, хотя мне хотелось вымыть руки хлоркой после того, как они меня трогали. Я делал это, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты не пилила меня. Я думал: «Ладно, подыграю, а там, глядишь, она увлечется йогой, карьерой или вышиванием крестиком». Я ждал, когда ты перерастешь эту блажь.
— Блажь?! — Марина задохнулась от возмущения. — Желание продолжить род — это блажь? Для тебя семья — это просто удобный сервис, да? Секс, ужин, чистые рубашки и красивая кукла рядом для выходов в свет?
— А что плохого в сервисе? — парировал Виктор, жестко ставя бокал на стол. — Мы живем в двадцать первом веке. Брак — это партнерство ради удовольствия. А дети — это якорь. Это конец личности. Я смотрел на наших друзей, Марин. На Серегу с Ленкой. Они же превратились в зомби! Только и разговоров, что о подгузниках и прививках. Они перестали быть людьми, они стали «родителями». Я спасал нас от этого. Я спасал тебя от растяжек, от обвисшей груди, от бессонницы. Ты должна мне спасибо сказать, что я сохранил твою красоту и нашу свободу.
Он подошел к ней вплотную, и от него пахло дорогим парфюмом, смешанным с винным перегаром. Этот запах, который она раньше любила, теперь вызывал тошноту.
— Ты просто тянул время, надеясь, что я состарюсь, — медленно проговорила она, глядя ему прямо в зрачки. — Ты рассчитывал, что природа сделает за тебя грязную работу. Что однажды врач скажет мне: «Всё, Марина, поздно, климакс». И тогда ты бы развел руками и сказал: «Ну что ж, не судьба, зато мы вместе». Ты хотел, чтобы я стала бесплодной, чтобы тебе не пришлось брать на себя ответственность за отказ. Ты желал мне бесплодия, Витя! Своей жене!
Виктор на секунду отвёл взгляд, но тут же вернул на лицо маску циничного превосходства.
— Я желал нам спокойствия. Да, я надеялся, что проблема рассосется сама собой. Это логично. Зачем устраивать скандалы, если можно просто подождать? Время — лучший доктор. Я думал, к сорока годам у тебя мозги встанут на место, и ты поймешь, что жить для себя — это кайф. Но ты уперлась рогом. «Хочу, хочу, хочу!» Как ребенок в магазине игрушек. Ты готова разрушить всё, что мы строили, ради гипотетического младенца.
— Мы ничего не строили, — тихо сказала Марина, отступая от него, словно боясь испачкаться. — Строил ты. Свою удобную жизнь за мой счет. Ты использовал меня как ресурс. Ты паразитировал на моей любви и доверии. Ты заставил меня сделать аборт пять лет назад, клянясь, что это временно. А на самом деле ты просто убил нашего ребенка, потому что он мешал тебе покупать новую машину.
— Не драматизируй! — рявкнул Виктор, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула папка с анализами. — Это был сгусток клеток! Никакого ребенка не было. Был эмбрион и ипотека. Я выбрал здравый смысл. И сейчас выбираю его. Я не хочу детей. Точка. Я не хочу слушать их вопли. Я не хочу тратить на них свои деньги. Я хочу ездить в отпуск, пить вино и спать сколько влезет. Если для тебя это преступление — валяй, обвиняй. Но я хотя бы честен с собой. А ты живешь иллюзиями.
Марина смотрела на него, и внутри неё что-то с грохотом рушилось. Это не была просто ссора. Это было крушение мира. Все воспоминания за десять лет мгновенно перекрашивались в черный цвет. Каждый его подарок теперь выглядел как взятка за молчание. Каждое «люблю» звучало как «терплю, пока ты удобна».
— Честен? — переспросила она с горькой усмешкой. — Ты честен сейчас, когда я приперла тебя к стенке. А десять лет до этого ты был трусом. Ты боялся сказать правду, потому что знал: я уйду. Ты знал, что я не останусь с мужчиной, который не хочет детей. И ты решил меня обмануть. Ты решил, что имеешь право распоряжаться моей судьбой, моим телом, моим будущим. Ты решил за меня, Витя.
— Я решил за нас! — отрезал он. — Я глава семьи.
— Семьи? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшным, сухим, безжизненным. — У нас нет семьи. Есть ты и твой комфорт. И есть я — дура, которая верила. Ты не глава семьи, ты вор. Ты украл у меня возможность стать матерью, когда это было легко и просто. Ты кормил меня «завтраками», пока я не подошла к краю. Ты надеялся, что я сдамся.
Она резко замолчала, словно наткнулась на невидимую стену. Взгляд её упал на ту самую папку с анализами. Потом она снова посмотрела на Виктора, который стоял с бокалом, уверенный в своей правоте и безнаказанности. В его позе читалось: «Ну поорала и хватит, никуда ты не денешься».
И в этот момент Марина поняла, что больше не скажет ни слова о любви, о прошлом или о попытках что-то исправить. Исправлять было нечего. Здание сгорело, остался только остов.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила она совсем тихо, почти шепотом. — Не то, что ты не хочешь детей. Это твое право. Страшно то, что ты считал меня настолько глупой, что думал, будто сможешь водить меня за нос вечно. Ты думал, я проглочу.
Виктор самодовольно ухмыльнулся.
— Ну, десять лет же глотала. И сейчас проглотишь. Куда ты пойдешь? Кому ты нужна в тридцать пять с чемоданом и без мужа? Оставайся, Марин. Не дури. Жизнь прекрасна, если не усложнять её пеленками.
Это была последняя капля. Его уверенность в том, что она — его собственность, никуда не денется и будет дальше обслуживать его эгоизм, стала тем самым детонатором, который взорвал остатки терпения.
— Кому я нужна? — переспросила Марина. Её голос дрогнул, но не от жалости к себе, а от брезгливого изумления. Она смотрела на мужа, вальяжно развалившегося на барном стуле, и вдруг увидела его настоящую сущность. Не успешного бизнесмена, не партнера, а раздувшееся от эгоизма чудовище, которое питалось её временем. — Ты думаешь, я останусь здесь только потому, что боюсь одиночества? Ты правда считаешь, что этот твой "комфорт" стоит моей жизни?
— Я считаю, что ты перебесишься, — лениво бросил Виктор, делая глоток. — Поплачешь, соберешь вещи, дойдешь до двери... А потом вспомнишь, сколько стоит аренда «однушки» в спальном районе, вспомнишь, каково это — ездить на метро, и вернешься. У нас хороший симбиозон, Марин. Я даю деньги, ты — уют. Не ломай то, что работает.
Марина молча развернулась и пошла в спальню. Виктор не двинулся с места, лишь ухмыльнулся ей в спину. Он был уверен: это блеф. Очередная показательная сцена, чтобы выбить из него покупку новой шубы или поездку на Мальдивы в качестве извинения. Он слышал, как хлопнула дверца шкафа, как зашуршали вешалки. Звуки сборов его не пугали, они его забавляли.
Он допил вино, поставил бокал в раковину (идеальный порядок прежде всего) и неспешно прошел в спальню. Марина скидывала вещи в открытый чемодан прямо с вешалками, не заботясь о том, помнутся ли они.
— Ну и далеко мы собрались на ночь глядя? — спросил он, прислонившись к косяку. — К маме? В Химки? Серьезно? Из центра Москвы в панельку к теще, где пахнет жареным луком и старыми коврами?
— Куда угодно, лишь бы не дышать с тобой одним воздухом, — процедила она, не оборачиваясь. — Я завтра же подам на развод. Я пройду все обследования, я найду донора, если понадобится. Я рожу ребенка, Витя. Без тебя. Но я не дам тебе украсть у меня ни секунды больше.
Виктор рассмеялся. Это был сухой, лающий смех, от которого по спине бежали мурашки.
— Ты не успокоишься, да? Всё ещё надеешься на врачей? — он покачал головой, глядя на неё с издевательской жалостью. — Марин, сядь. Мне надоело это представление. Я хотел сохранить твою психику, но ты вынуждаешь меня быть жестоким. Ты никого не родишь. И врачи тебе не помогут. Ни в четверг, ни в субботу.
Марина замерла с охапкой блузок в руках. Что-то в его тоне заставило её сердце пропустить удар.
— О чем ты?
— О том, что вся эта беготня по клиникам — пустая трата времени, — Виктор прошел в комнату и сел на край кровати, расправив складку на брюках. — Дело не в тебе. И не в твоих яйцеклетках. Дело во мне.
— У тебя проблемы? — она медленно опустила вещи в чемодан. — Но ты же говорил...
— У меня нет проблем, — жестко перебил он. — У меня есть решение, принятое давно. Пять лет назад, пока ты отходила от наркоза после аборта и рыдала в подушку, я съездил в одну частную клинику. Очень хорошую, дискретную клинику. И сделал вазэктомию.
Марина пошатнулась, словно её ударили под дых. Она схватилась за край комода, чтобы не упасть. В комнате повисла звенящая, мертвая тишина, в которой слова Виктора, казалось, обрели физический вес.
— Что ты сделал? — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Перерезал канатики, Марин. Чик — и всё, — он показал пальцами ножницы. — Никаких сперматозоидов. Я стреляю холостыми. Уже пять лет. Так что все эти твои тесты на овуляцию, графики, позы березкой... Я смотрел на это и думал: «Какое упорство». Это было даже забавно, как наблюдать за хомяком в колесе. Бежит, старается, а выхода нет.
— Ты... — Марина задыхалась. Воздуха в комнате вдруг стало катастрофически мало. — Ты позволил мне пять лет пить гормоны? Ты смотрел, как я плачу над отрицательными тестами? Ты видел, как я молюсь, чтобы получилось? И ты знал? Ты всё это время знал, что это невозможно?!
— Я берег твои нервы! — рявкнул он, теряя терпение. — Если бы я сказал тебе тогда, ты бы ушла. А я не хотел тебя терять. Мне было удобно с тобой! Я надеялся, что ты потыкаешься-потыкаешься, поймешь, что «бог не дал», и успокоишься. Я спасал наш брак от твоего безумия!
Марина смотрела на него, и пелена спала окончательно. Перед ней сидел не просто эгоист. Перед ней сидел социопат, человек, лишенный эмпатии, способный хладнокровно калечить жизнь близкого ради собственного комфорта. Он превратил её жизнь в реалити-шоу, где он был единственным зрителем и сценаристом, наслаждающимся её тщетными попытками.
— Ты чудовище, — сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты моральный урод. Ты стерилен не только физически, ты внутри пустой. Там, где у людей душа, у тебя — дизайнерская пустота.
Она одним движением смахнула в чемодан остатки вещей, закрыла молнию с резким визгом.
— Ты врал мне в глаза до свадьбы, что хочешь троих детей, а теперь признался, что терпеть их не можешь и просто тянул время! Ты надеялся, что я состарюсь и проблема рассосется сама собой?! Ты украл у меня лучшие годы, кормя байками про «подождем до повышения»! Я не останусь с лжецом ни минуты!
— Да катись! — Виктор вскочил, его лицо перекосило от злости. — Вали в свою нищету! Рожай хоть от дворника! Только потом не приползай ко мне за алиментами на чужого выродка! Я хотел как лучше, я дал тебе всё! А ты... Ты просто инкубатор, у которого сбились настройки!
Марина схватила чемодан. Она не стала забирать ни украшения, которые он дарил, ни дорогую технику. Ей хотелось отмыться. Снять с себя этот слой липкой, сладкой лжи, в которой она жила.
— Я не инкубатор, Витя. Я живая. А ты — мертвый. Ты заживо себя похоронил в этом склепе с евроремонтом. И знаешь что? Ты победил. Детей здесь не будет. Никогда. Ни смеха, ни топота ножек, ни рисунков на обоях. Будешь только ты и твоё эхо. Наслаждайся.
Она вышла в коридор, хлопнула входной дверью так, что в идеальной прихожей дрогнуло зеркало. Звук закрывающегося замка прозвучал как выстрел контрольного в голову их браку.
Виктор остался один. Он постоял минуту посреди комнаты, слушая, как стихают шаги на лестнице (лифт она ждать не стала). Его грудь вздымалась от гнева, но где-то в глубине души уже поднималось другое чувство. Облегчение.
Он подошел к бару, плеснул себе еще вина. Руки уже не дрожали. Он огляделся. Идеальная чистота. Никаких разбросанных вещей. Никаких истерик. Никаких угроз врачами и памперсами. Проблема решилась. Гнойник вскрылся, и теперь можно было просто жить.
Он сел на свой безупречный диван и включил телевизор. В квартире повисла та самая тишина, о которой он мечтал. Абсолютная, стерильная, дорогая тишина. Никто не плакал, никто не звал маму. Он был совершенно один в своем идеальном мире.
— Наконец-то, — сказал он пустоте и сделал глоток.
На экране беззвучно взрывались машины, а в квартире Виктора наступала долгая, вечная, холодная ночь…