Я стояла у окна и читала вывеску. Синие буквы на белом фоне, спокойные такие, почти ласковые: «Тихая гавань. Дом ухода». За деревьями, в двухстах метрах от Наташиной новой квартиры. Наташа в это время гремела на кухне чайником и что-то говорила про удобную развязку и низкое давление воды, а у меня в голове уже всё сложилось. Само. Быстро. Как умеет складываться то, чего боишься.
Она готовила место.
Я отступила от окна и опустилась на диван. Он был новый, ещё без вмятины от человека, упругий. Я сидела прямо, как учила детей сидеть тридцать лет подряд, и смотрела на стену напротив. Белая. Пустая. Без фотографий, без полок, без той тарелки с петухом, что висела у Наташи на кухне в прежней квартире.
– Мам, тебе с молоком? – крикнула она из кухни.
– Как хочешь, – ответила я.
Она принесла две кружки. Поставила на низкий столик, опустилась в кресло напротив, поджала ноги. Тридцать восемь лет, а садится всё равно как в пятнадцать – калачиком, пятки под себя. Я посмотрела на её лицо. Спокойное. Может, чуть усталое. Но спокойное.
– Ну как тебе квартира? – спросила она.
– Хорошая, – сказала я. – Светлая.
И ничего больше. Не спросила про вывеску. Взяла кружку, сделала глоток, похвалила чай.
Мы просидели ещё полтора часа. Говорили о пустяках: о её коллеге, которая ушла в декрет, о коте соседки, который заходит в подъезд и дремлет на батарее, о том, что у меня перестал закрываться кран в ванной. Наташа записала номер сантехника. Я положила бумажку в кошелёк. Всё было нормально. Всё было, как обычно.
Домой я ехала в троллейбусе и думала о синих буквах.
***
Надо сказать, что я не суеверная и не склонная к панике. Тридцать лет директором школы отучают от лишних тревог – когда за тебя каждый день отвечают четыреста человек, учишься сортировать. Это важно. Это подождёт. Это сделает само. Но то, что я прочитала в том окне, не сортировалось.
Дочь купила квартиру рядом с домом престарелых.
Я здорова. Я хожу пешком, делаю зарядку по утрам, сама ношу сумки из магазина. Мне шестьдесят три, но я не развалина. Муж умер четыре года назад, и я выжила, хотя первые полгода сомневалась, что выживу. Потом привыкла. К тишине, к одной тарелке в мойке, к тому, что некому сказать «выключи телевизор». Наташа звонила каждые три дня, приезжала раз в две недели, привозила мандарины или что-нибудь вкусное. Всё было в порядке.
Но она купила квартиру в двухстах метрах от «Тихой гавани».
Я достала новую записную книжку – завела её в январе, чтобы не путаться, там были адреса врачей, номера телефонов, напоминания. Написала: «Квартира Наташи. Ул. Садовая, 18. Рядом – дом престарелых «Тихая гавань»». Посмотрела на запись. Закрыла книжку.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и прокручивала: когда она решила купить именно там? Почему не сказала, что рядом этот дом? Почему не сказала ничего вообще, кроме «удобная развязка»? Я думала о том, как дочь выбирала эту квартиру. Открывала сайты, смотрела планировки, ездила на просмотры. И выбрала вот эту. С видом на синюю вывеску.
Утром я позвонила ей раньше обычного.
– Мам? Всё хорошо?
– Хорошо, – сказала я. – Просто не спалось. Как ты?
– Нормально. На работе завал, но справляюсь.
– Нравится тебе там жить?
– Да, тихо. Воздух хороший, вишни во дворе.
– Тебе не одиноко? – спросила я. Это вышло не так, как хотела. Слишком прямо.
Наташа помолчала секунду.
– Нет, мам. Всё нормально. Ты не беспокойся.
Я не беспокоилась. Я просто наблюдала.
***
Я начала ездить к ней чаще. Не каждую неделю – это было бы слишком заметно – но раза три за месяц точно. Привозила что-нибудь: пирог, банку варенья, книгу, которую прочитала и хотела отдать. Наташа была рада, никогда не отказывала, заваривала чай. Всё как раньше.
Но по субботам она куда-то уходила.
Я заметила это случайно. Приехала в первую субботу июня без предупреждения – хотела поймать мастера по ремонту, который работал в соседнем подъезде, и по дороге решила заскочить. Позвонила у двери – тишина. Написала в мессенджер. Ответ пришёл через двадцать минут: «Мам, я вышла по делам. Буду через пару часов, подождёшь?» Я не стала ждать.
Через неделю то же самое.
Потом ещё раз.
Каждую субботу Наташа уходила куда-то часа на три, иногда на четыре. «По делам». Никаких подробностей. Я не спрашивала. Я же не суеверная и не склонная к панике.
В третью субботу я поехала к ней не с пирогом.
Припарковалась за квартал. Поставила машину под тополями и стала ждать. Было половина одиннадцатого утра, солнечно, пахло нагретым асфальтом. По тротуару прошла женщина с коляской, мимо затарахтел велосипедист. Я сидела и смотрела на подъезд Наташиного дома.
Она вышла в двадцать минут одиннадцатого. В светлых брюках и тёмно-синей футболке, с маленькой сумкой через плечо. Шла быстро, чуть наклонившись вперёд, как всегда, когда торопится. Я смотрела, как она сворачивает за угол, и посидела ещё минуты три – чтобы не нагонять.
Потом пошла следом.
Она шла по Садовой, потом по переулку, потом свернула на Липовую аллею. Я шла за ней метрах в пятидесяти, делая вид, что просто гуляю. Ноги чуть подкашивались. Не от усталости – от того, что я уже знала, куда она идёт, просто ещё не хотела это признавать.
У ворот «Тихой гавани» Наташа остановилась. Достала что-то из сумки – я не разглядела. Нажала кнопку домофона. Ворота открылись. Она вошла.
Я стояла на тротуаре и смотрела на закрытые ворота.
За решёткой был сад. Яблони, скамейки, несколько пожилых фигур под навесом. Всё тихое, ухоженное, с той особой аккуратностью, которая бывает в местах, где жизнь идёт медленно и по расписанию.
Домой я шла пешком, хотя машина стояла в другой стороне. Просто пошла вперёд, не думая. Думать было нечем – голова была занята.
***
Прошла неделя. Я не звонила Наташе чаще обычного, не приезжала. Просто думала. Перебирала так и эдак, как перебирают карты в пасьянсе, который не сходится.
Зачем дочь ходит в дом престарелых?
Вариант первый, который я гнала, но который лез сам: она ходит присматривать. Узнаёт условия, знакомится с персоналом, договаривается. Это объясняло всё – и квартиру рядом, и субботние визиты, и молчание. Она не хотела говорить, потому что разговор был бы тяжёлым. Потому что мать стала бы спорить, обижаться, доказывать, что ещё вполне. Проще сделать тихо, а потом поставить перед фактом.
Я достала записную книжку и написала: «Почему молчит?»
Вариант второй: волонтёрство. Я слышала, что такое бывает. Люди ходят в дома престарелых просто так, читают, разговаривают, делают доброе дело. Но Наташа никогда не была из таких. Она из тех, кто берётся за конкретное – переехать, починить, решить. Абстрактное добро было не её форматом.
Вариант третий: кто-то из знакомых там живёт. Но кто? Я знала всех Наташиных людей – или думала, что знаю.
Я положила книжку на стол и решила, что пора перестать гадать.
На следующий день с утра я собралась и поехала на Липовую аллею.
У ворот помялась с минуту. Нажала кнопку домофона.
– Добрый день, – сказала я. – Я хотела бы узнать об условиях размещения.
Меня пустили. Провели к администратору – молодая женщина в синей форме, аккуратная, говорит тихо. Кабинет небольшой, на столе стопка папок, на стене – расписание. Всё обычное, рабочее.
Она начала рассказывать про условия, про питание, про медицинский контроль. Я кивала и думала о том, что надо задать главный вопрос как-нибудь боком, чтобы не выглядело странно.
– Скажите, – перебила я на полуслове, – а у вас есть волонтёрская программа? Мне кажется, я слышала от кого-то из знакомых...
Администратор улыбнулась.
– Да, конечно. У нас несколько волонтёров. Замечательные люди.
– Наталья Семёнова, – сказала я. Имя вышло само, без паузы. – Она у вас?
Женщина чуть изменилась в лице – не насторожилась, скорее удивилась.
– Вы знаете Наталью Владимировну?
– Она моя дочь.
Молчание. Секунд пять.
– Наталья Владимировна приходит к нам уже девять месяцев, – сказала администратор. – Каждую субботу. Она занимается с Ковалёвым Степаном Матвеевичем. Читает ему, иногда просто сидит. Степан Матвеевич её очень ждёт.
Я сидела и чувствовала, как у меня медленно, неловко перестраивается что-то внутри. Как вагон, который шёл по одним рельсам, а их вдруг перевели.
– Она никогда не рассказывала, – сказала я. Это вышло не как упрёк. Просто как факт.
– Волонтёры по-разному, – ответила администратор. Мягко, без осуждения. – Некоторые говорят всем, некоторые нет. Наталья Владимировна из вторых.
Я поблагодарила её и вышла.
В саду было тихо. На скамейках под яблонями сидело несколько человек – кто с газетой, кто просто так. Я остановилась у дорожки и не сразу поняла, что стою и смотрю на них без всякой причины. Просто стою.
– Вы, наверное, мамаша Наташки, – сказал кто-то справа.
Я обернулась.
На скамейке у крайней яблони сидел пожилой мужчина – крупный, даже сейчас, когда всё уже осело и сгорбилось, в нём чувствовалась порода. Широкие ладони на коленях. Подбородок опущен, будто сам себе что-то говорит. Но глаза смотрели на меня, и в них было что-то похожее на веселье.
– Откуда вы знаете? – спросила я.
– Она показывала фотографию, – сказал он. – С телефона. «Вот моя мама». Ну, вот вы и пришли.
Я подошла. Он чуть подвинулся, хотя места на скамейке было достаточно.
– Степан Матвеевич, – сказал он.
– Тамара Ивановна.
– Садитесь, Тамара Ивановна. Яблоки в этом году будут. Вот, смотрите – завязи уже.
Я посмотрела на яблоню. Действительно, на ветках были маленькие зелёные шарики, туго набитые, упрямые.
– Красивый сад, – сказала я.
– Я строил такие дома сорок лет, – сказал Степан Матвеевич. – Не этот. Другие. Но сады всегда говорил закладывать. Без сада дом – это просто стены.
Я не нашла, что ответить. Просто сидела рядом и смотрела на яблоню.
***
Мы просидели, наверное, час. Степан Матвеевич говорил охотно – не торопливо, с паузами, как человек, которому некуда спешить. О том, что строил в семидесятые и восьмидесятые, о том, что у него было бюро в двести квадратов и восемнадцать сотрудников. О жене – она умерла семь лет назад, и фотография у него на тумбочке, он показал бы, но не хочет вставать лишний раз.
– Дочь звонит раз в неделю, – сказал он без особого выражения. – Внуки – раз в год, на Новый год. А Наташка – каждую субботу. Приходит в одиннадцать, уходит в два. Иногда в три, если я разошёлся.
– Разошлись – это как? – спросила я.
– Разговорился. Она слушает. – Он помолчал. – Не все умеют слушать. Большинство ждут, пока ты закончишь, чтобы самим начать. А она слушает по-настоящему. Голову вот так держит. – Он показал, как Наташа наклоняет голову, чуть влево. Я это движение знала – она так делала с детства, когда думала или слушала.
У меня перехватило горло. Я смотрела на его широкую ладонь, которой он показывал наклон головы, и думала о том, что я этого не знала. Что это движение – и то, что она так слушает – я как-то давно перестала замечать.
– Почему она сюда пришла? – спросила я. – Вы не знаете?
Степан Матвеевич посмотрел на меня. У него был взгляд человека, который многое повидал и уже не тратит слова зря.
– Сказала, что зашла случайно. Осенью, в сентябре. Шла мимо, видит – ворота открыты, сад. Зашла. Посидела на этой же скамейке. Я к ней подсел – ну, как к вам сейчас. – Он чуть усмехнулся, подбородок опустился к груди. – Она плакала тихонько. Думала, что я не замечу. Я сделал вид, что не замечаю.
Я слушала и ничего не говорила.
– Потом пришла на следующую субботу. Я не звал – она сама. Принесла карамелек. Я люблю «Коровку», она как-то угадала. Сели, поговорили. С тех пор и ходит.
– О чём она плакала? – спросила я. И сама услышала, какой это странный вопрос. Спрашивать у чужого пожилого мужчины, почему плакала моя дочь.
Степан Матвеевич не удивился.
– Не знаю точно. Не рассказывала. Что-то личное – это я понял. Что-то такое, что человека ломает, а он не хочет показывать, что сломан. – Он помолчал. – Она ищет, что потеряла.
Я смотрела на зелёные яблочные завязи и думала: что потеряла Наташа?
Муж ушёл год назад. Я знала это. Знала, что ушёл к кому-то на работе, знала, что Наташа переехала, знала, что развод оформлен. Я спросила тогда: «Как ты?» Она сказала: «Нормально, справляюсь». Я не переспросила. Я поверила.
Четыре года назад умер Владимир, мой муж. Наташа тогда приезжала каждый день, первые два месяца. Варила, убирала, сидела рядом. Я говорила: «Езжай домой, у тебя своя жизнь». Она уезжала. Потом звонила. Потом приезжала снова.
А когда у неё рассыпалась её собственная жизнь – я спросила «как ты» и поверила слову «нормально».
– Вы не знали? – спросил Степан Матвеевич. Не с осуждением. Просто уточнял.
– Знала, что развод. Не знала, как это было, – ответила я.
Он кивнул.
– Дети скрывают от родителей. Не хотят расстраивать. Или не знают, как начать. Или думают, что родители не поймут.
– Я бы поняла.
– Вы – может быть. Она этого не знала.
Я опустила глаза. Смотрела на свои руки на коленях. Указательный палец правой руки был чуть темнее на подушечке – старое, меловое, тридцать лет у доски. Наташа как-то спросила в детстве: «Мам, а почему у тебя вот здесь темно?» Я объяснила. Она потрогала пальцем и сказала: «Значит, ты много учила». Я засмеялась тогда.
– Она пишет мелко, – сказал Степан Матвеевич. – Буквы тесные такие, без просветов. Я говорю: Наташка, чего буквы жмёшься? А она смеётся.
Я вспомнила её сообщения после развода. Короткие, по три слова. Без лишнего. Я читала и думала: она справляется. А она просто не знала, как занять больше места.
– Она хороший человек, – сказал Степан Матвеевич. – Вы, наверное, тоже ничего. Просто, видно, не нашли, как говорить по-настоящему.
Я открыла рот, чтобы ответить что-то весомое, что-то с достоинством. И не нашла ничего весомого. Он был прав.
– Как вы себя чувствуете? – спросила я вместо этого. – В смысле здоровье.
– Сносно. Инсульт три года назад. Левая нога пошаливает. В остальном – терпимо.
– Вам читают?
– Наташка читает. Сам уже плохо вижу – мелкий шрифт не беру.
– Что читаете?
Он посмотрел на меня с интересом.
– Сейчас Пикуля заканчиваем. «Реквием каравану PQ-17». Знаете?
– Читала давно. Сильная вещь.
– Сильная, – согласился он. – Там есть про то, как люди держатся, когда всё против. Это всегда про что-то своё читаешь, не только про войну.
Я подумала, что это точно. Что хорошая книга всегда про что-то своё.
Мы помолчали. В саду было спокойно. Где-то за забором проехала машина, в кустах возился воробей. Пожилая женщина на соседней скамейке вязала что-то синее, методично, не глядя на спицы.
– Наташка не знает, что вы здесь, – сказал Степан Матвеевич.
– Нет.
– Придёт в субботу.
– Знаю.
Он помолчал, потом сказал без предисловий:
– Не уходите до субботы. Я имею в виду – приходите в субботу.
Я посмотрела на него.
– Зачем?
– Затем, что вы обе ходите вокруг да около уже не первый год. – Он сказал это без злобы, спокойно, как констатацию факта. – Она боится вас расстроить. Вы боитесь услышать что-то плохое. Оба боитесь – и молчите. А тут сад, яблони, я. Нейтральная территория. Люди на нейтральной территории говорят лучше.
Я смотрела на него долго.
– Вы всем так говорите? – спросила я.
– Нет, – сказал он. – Только когда вижу, что надо.
Я поднялась, попрощалась. Он кивнул. Подбородок опустился к груди, как будто задремал.
Уходя, я остановилась у ворот. Оглянулась. Степан Матвеевич сидел под яблоней, не двигаясь.
Я поехала домой. Зашла в магазин. Купила коробку «Коровки».
***
В пятницу вечером я не могла читать – строчки разъезжались. Легла пораньше и думала о том, что скажу дочери. Пробовала формулировки: «Наташа, я случайно узнала». Нет – «случайно» звучало как ложь. «Наташа, я следила за тобой». Тоже нет – слишком прямо, и она обидится. «Наташа, я познакомилась со Степаном Матвеевичем». Это хотя бы правда.
Я не знала, как начать разговор. Это было странное чувство для человека, который тридцать лет разговаривал с кем угодно – с родителями, с учителями, с проверяющими из РОНО, с подвыпившим отцом, который пришёл скандалить. Я умела начинать разговоры. А этот не начинался.
Потому что я боялась не его начала. Я боялась его середины.
Той части, где Наташа скажет, каково ей было. По-настоящему. Не «нормально, справляюсь» – а как оно было на самом деле. Я боялась услышать, что она была очень плохо, и я не знала об этом, и она не хотела мне говорить. Я боялась этой вины – не потому что не смогу её вынести, а потому что заслужу.
Это я поняла примерно в полночь. И как-то после этого стало легче, как будто что-то отпустило.
Утром я встала, оделась и поехала на Липовую аллею.
Пришла без десяти одиннадцать. Нажала на домофон. Охранник уже знал меня – кивнул, открыл. Я прошла через сад к скамейке под крайней яблоней. Степан Матвеевич уже был там, сидел в той же позе – ладони на коленях, подбородок чуть опущен.
– Пришли, – сказал он, увидев меня. Не удивился.
– Пришла.
– Коробку принесли?
Я достала «Коровку» из сумки и поставила на скамейку между нами.
– Уважаю, – сказал он и взял одну конфету.
Мы сидели и ждали. Я не знала, что скажу дочери. Знала только, что скажу что-нибудь настоящее. Пусть неловко, пусть не теми словами – но что-нибудь настоящее. Я устала от правильных слов.
В одиннадцать ноль пять скрипнула калитка.
Наташа шла по дорожке быстро, с маленькой сумкой через плечо, немного наклонившись вперёд. Потом увидела меня.
Остановилась.
Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. Между нами было метров десять сада и вся та недосказанность, которую мы накопили за последние несколько лет.
Степан Матвеевич сделал вид, что смотрит в другую сторону.
Наташа подошла. Медленно, будто не решила ещё, как отнестись к тому, что видит. Остановилась в двух шагах.
– Мам. Ты как здесь?
– Пришла познакомиться со Степаном Матвеевичем, – сказала я. – Он хороший человек.
– Это правда, – сказал Степан Матвеевич, не поворачиваясь.
Наташа смотрела на коробку «Коровки» на скамейке, потом на меня, потом снова на коробку.
– Ты знала?
– Приехала однажды в субботу и увидела, как ты заходишь в ворота. Дальше узнала от администратора.
– И ничего не сказала?
– Не знала, как начать.
Она стояла и молчала. Я видела, как у неё работает что-то внутри. Злость, удивление, ещё что-то – я не могла распознать точно.
– Я не хотела тебя беспокоить, – сказала она. – Ты и так...
– Потеряла отца, – договорила я. – Знаю. Ты думала, что мне хватает своего.
– Ну да.
– А тебе как было?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом опустила сумку на землю и опустилась на скамейку рядом с коробкой конфет. Я села с другой стороны. Степан Матвеевич тихонько взял ещё одну «Коровку» и стал смотреть на яблони с видом человека, который занят своим делом.
– Плохо было, мам, – сказала Наташа. – По-настоящему плохо. Не сразу – сначала всё как в тумане шло, работа, переезд, суета. А потом осело. И стало плохо.
Я слушала.
– Я шла однажды утром на работу. Не через этот квартал, просто получилось. И увидела ворота открытые, сад. Зашла – сама не знаю зачем. Просто зашла. Вот на эту скамейку и села. – Она помолчала. – Поплакала немного. Потом Степан Матвеевич подсел. Мы поговорили ни о чём, про сад и про яблони. И мне полегчало.
– Почему не сказала мне? – спросила я.
Она повернулась ко мне. У неё был взгляд, который я не умела читать, – усталый и в то же время какой-то внимательный, как будто она рассматривала меня заново.
– Ты всегда очень правильно справляешься, мам. Папа умер – ты справилась. Одна – справляешься. Я видела, как тебе тяжело, и думала: не надо добавлять.
Я слушала её и думала: вот так. Вот как это выглядело снаружи. Держала спину прямо – и дочь думала, что у меня нет места для её боли.
– Наташа, – сказала я. – То, что я держусь – это не значит, что мне не нужно знать, как ты.
Она смотрела на коробку «Коровки». Потом взяла одну конфету, стала разворачивать. Медленно, аккуратно, как в детстве разворачивала обёртку, чтобы не порвать.
– Я боялась, что ты начнёшь давать советы. Что скажешь: держись, время лечит, найдёшь ещё лучше. – Это было сказано без упрёка. Просто честно. – Ты умеешь так. Иногда хочется, чтобы кто-то просто помолчал рядом.
Я молчала. Потому что она была права. Это профессиональное – школа, родители, учителя, проверяющие. Нужные слова в нужный момент. Но иногда – просто по привычке.
– Я постараюсь, – сказала я. – Не давать советов.
– Да ладно, – сказала она. Чуть улыбнулась. – Давай иногда. Только не сразу.
– Договорились.
Мы помолчали. Степан Матвеевич жевал «Коровку» с выражением человека, которого здесь нет. Воробей в кустах не унимался. Пожилая женщина на соседней скамейке всё вязала своё синее.
– Ты из-за квартиры испугалась? – спросила Наташа.
Я не сразу ответила.
– Увидела вывеску и решила, что ты присматриваешь место. Для меня.
Наташа смотрела на меня несколько секунд – не мигая, серьёзно. Потом засмеялась. Не громко – просто засмеялась, откинувшись назад, и в этом смехе было что-то такое настоящее, что у меня отпустило где-то под рёбрами.
– Мам. Ну мам. Тебе шестьдесят три. Ты бодрее меня иногда.
– Шестьдесят три – это не двадцать, – сказала я.
– И не восемьдесят. – Она всё ещё улыбалась. – Квартиру я купила, потому что сюда удобно ходить. Сначала ходила с другого конца города, сорок минут на трамвае. Зимой было тяжело, особенно когда темнеет рано. Вот и купила рядом.
– Это всё объяснение?
– Всё, мам. Больше ничего.
Я смотрела на её лицо. Она не отводила взгляд.
– Ты правда в порядке?
– Правда, – сказала она. – Постепенно. По субботам точно в порядке.
Степан Матвеевич хмыкнул. Мы оба посмотрели на него.
– Это я принимаю как комплимент, – сказал он.
Наташа переглянулась со мной.
– Мам, подвинься.
Она пересела ближе. Не через коробку «Коровки», а ко мне. Села рядом, плечо к плечу. Потом, не говоря ничего, положила голову мне на плечо. Тяжело, по-настоящему – не просто прислонилась, а легла, как в детстве.
Я не пошевелилась. Боялась спугнуть.
Мы сидели так долго. Степан Матвеевич молчал, смотрел на яблони. Солнце шло по саду медленно, тени от ветвей двигались по дорожке. Где-то за забором жила улица – машины, голоса, обычная жизнь.
Я смотрела сквозь ветки на синюю вывеску, которую отсюда, из сада, почти не было видно – только краешек букв между листьями.
«Тихая гавань».
В первый раз я прочитала это как угрозу. Теперь думала о том, что Наташа знала, что делала. Что она пришла сюда в сентябре, когда ей было очень плохо, и нашла здесь что-то, что помогло. Что она сделала это сама, без меня, не потому что я не нужна была – а потому что ещё не знала, что я могу быть нужна иначе. Не как директор школы, раздающий советы. Просто как мать, которая сидит рядом и не торопит.
Я ещё не умела этого достаточно хорошо. Но у нас было время научиться.
– Наташа, – сказала я тихо.
– М?
– Расскажи мне про Пикуля. Степан Матвеевич сказал, вы читаете «Реквием».
Она подняла голову. Посмотрела на меня с удивлением – и с чем-то тёплым.
– Ты знаешь Пикуля?
– Читала. Давно.
Она улыбнулась и снова опустила голову на моё плечо.
– Расскажу. Там есть одна сцена – потом поймёшь, почему я её люблю.
Степан Матвеевич достал из кармана конфету и положил на коробку с видом человека, который всё сделал правильно.
Яблони стояли тихо над нами. Завязи на ветках были зелёные, упрямые, полные будущего.
***
Вечером я достала свою записную книжку. Нашла ту страницу, где было написано «Квартира Наташи. Рядом – дом престарелых «Тихая гавань»» и ниже – «Почему молчит?». Провела поперёк страницы черту. Перевернула.
На новой странице написала: «Степан Матвеевич Ковалёв. Позвонить в понедельник насчёт Пикуля. Спросить, есть ли у них Достоевский».
Закрыла книжку и пошла ставить чайник.
За окном уже вечерело. Я думала о саде, о яблоневых завязях, о том, что буду приходить в субботу. Не каждую – это было бы слишком много. Но иногда. Когда Наташа позовёт, или когда Степан Матвеевич попросит дочитать главу, или просто когда захочется посидеть на скамейке под яблоней.
Иногда место называется «Тихая гавань» – и это именно то, чем оно является.