— Шесть с половиной миллионов. Минимум. Я специально посмотрел цены на землю в этом районе, пока твой папаша хвастался своим газоном, — Сергей швырнул ключи от машины на обувницу с таким звуком, будто кинул камень в стеклянную витрину. — И это я еще не считал внутреннюю отделку. Ты видела там плитку в санузле? Это же Италия, Маша. Натуральная Италия, которую они положили, чтобы раз в неделю на неё смотреть.
Мария замерла, расстегивая молнию на сапогах. В носу все еще стоял запах дымка от мангала и свежих сосновых опилок, которыми пахло в новой бане родителей. Она вернулась домой в приподнятом настроении, расслабленная, полная той приятной усталости, которая бывает после дня на свежем воздухе. И теперь этот резкий, злой голос мужа звучал как скрежет металла по стеклу, мгновенно разрушая уютный купол воспоминаний о прошедшем дне.
— Сережа, ты о чем вообще? — она выпрямилась, глядя на мужа с неподдельным удивлением. — Мы же только что оттуда. Ты же сам ходил за папой хвостиком, нахваливал печку, говорил, какой шикарный вид с веранды. Ты три часа улыбался, ел шашлык и планировал, как мы приедем туда на майские. Что случилось за сорок минут дороги?
— Случилось прозрение, Маша. Арифметика случилась, — Сергей не стал разуваться. Он прошел в комнату прямо в уличных ботинках, оставляя на ламинате грязные, мокрые следы, и начал нервно расхаживать от окна к двери. — То, что я улыбался — это называется воспитание. Я не мог сказать твоим родителям в лицо, что они совершили преступление против здравого смысла. Но сейчас мы дома, и я могу говорить прямо. Они выжили из ума. Старики просто сошли с ума от безделья и решили поиграть в помещиков.
Мария прошла в комнату следом, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Ей было неприятно смотреть на мужа. В полумраке прихожей он казался каким-то серым, дерганым, совершенно не похожим на того вальяжного мужчину, который еще час назад поднимал тост за «сбывшиеся мечты» и обнимал тестя за плечи.
— Какое преступление? Они всю жизнь копили на этот дом, — Мария старалась говорить спокойно, хотя голос предательски твердел. — Папа мечтал о мастерской, мама хотела сад. Они продали бабушкину квартиру, добавили свои накопления. Это их деньги, Сергей. Они имеют право тратить их так, как считают нужным.
— Их деньги? — Сергей резко остановился и ткнул пальцем в сторону жены, его лицо перекосило от злости. — Нет понятия «их деньги», когда у их единственной дочери ипотека на двадцать лет за эту бетонную коробку! Мы живем на сорока квадратных метрах, Маша! У нас кухня шесть метров, где вдвоем не развернуться. А они покупают дом на двести квадратов для двоих пенсионеров? Ты видела их второй этаж? Там три спальни! Три пустых спальни, которые будут стоять закрытыми годами! Зачем им столько места? Чтобы пыль копить?
Он подошел к столу, схватил пульт от телевизора, повертел его в руках и с грохотом бросил обратно, не найдя, на чем сорвать злость.
— Я сидел там, смотрел на этот теплый пол, на эти деревянные стеклопакеты, и у меня в голове калькулятор щелкал. Один этот дом мог бы закрыть нашу ипотеку полностью. И еще осталось бы на нормальную машину, а не на тот таз с болтами, на котором я езжу. Но нет! Они решили, что им нужнее. Им, у которых жизнь уже, по сути, прошла, нужнее комфорт, чем нам, молодым, которым еще детей поднимать!
Мария смотрела на него и не узнавала. Всю дорогу домой Сергей молчал, глядя на дорогу, и она думала, что он просто устал. А оказалось, что все это время он варился в котле собственной желчи, пересчитывая чужие кирпичи и квадратные метры. Его лицемерие поражало. Ведь там, на даче, он с аппетитом уплетал форель, которую запекла мама, и с видом знатока рассуждал о преимуществах клееного бруса.
— Ты вел себя отвратительно двулично, — холодно произнесла Мария, скрестив руки на груди. — Ты жал папе руку, ты восхищался баней. Ты даже просил у него контакты прораба, якобы «на будущее». А теперь ты стоишь здесь и поливаешь их грязью за то, что они посмели жить хорошо. Тебе не стыдно? Ты ел их хлеб и в уме считал, сколько он стоит?
— Да, считал! — рявкнул Сергей, подходя к ней почти вплотную. От него пахло несвежим потом и той самой завистью, которая, казалось, пропитала его одежду. — Потому что я реалист, Маша! А не инфантильная дурочка, как ты. Ты ходила там, нюхала цветочки: «Ах, как красиво, ах, какой воздух». А я смотрел на фундамент и понимал, что туда зарыто мое спокойствие. Мои нервы, которые я трачу на работе, чтобы оплатить этот скворечник. Они могли бы нам помочь. Просто отдать эти деньги нам. Мы бы купили трешку, мы бы зажили как люди. А они могли бы спокойно жить в своей квартире и ездить в санаторий раз в год. Зачем им этот геморрой с огородом? Это эгоизм чистой воды. Стариковский, махровый эгоизм.
Он снова начал мерить шагами комнату, размахивая руками.
— И знаешь, что самое противное? — Сергей скривился, словно съел лимон. — То, как они это подают. «Мы строили гнездо для всей семьи». Ага, конечно! Гнездо. Только почему-то ключи у них, а мы там — гости. «Приезжайте почаще, дети». Спасибо, блин! Я не хочу ездить туда гостем и спать на скрипучем диване, зная, что эти деньги могли бы сделать меня свободным человеком. Я хочу жить здесь и сейчас, а не ждать, пока...
Он осекся, но Мария прекрасно поняла, что он хотел сказать. Повисла тяжелая пауза, наполненная невысказанным ожиданием смерти. Сергей не договорил «пока они умрут и наследство достанется нам», но эта мысль висела в воздухе, отчетливая и грязная.
— Ты сейчас всерьез упрекаешь моих живых, здоровых родителей в том, что они не отдали тебе свои сбережения? — тихо спросила Мария, чувствуя, как внутри что-то надломилось. То уважение к мужу, которое она старательно культивировала все эти годы, начало рассыпаться в пыль. — Ты считаешь, что они обязаны были пожертвовать своей мечтой ради твоей ипотеки?
— Да, обязаны! — Сергей ударил ладонью по стене. — Потому что это нормально — помогать детям! А не строить дворцы на старости лет. Ты посмотри на нас! Я в одних джинсах хожу третий год. Ты маникюр делаешь сама, чтобы сэкономить. А они покупают газонокосилку за сорок тысяч! За сорок, Маша! Робот, который сам ездит! Да я бы сам зубами эту траву грыз за такие деньги. Это плевок нам в лицо.
Мария молча развернулась и пошла на кухню. Ей нужно было выпить воды, смыть этот горький привкус разочарования. Сергей, видя, что она уходит, воспринял это как слабость и двинулся за ней, продолжая свой монолог. Ему казалось, что он говорит правильные, логичные вещи, просто жена не хочет их слышать. Он чувствовал себя борцом за справедливость, которого несправедливо обделили, и это чувство распаляло его еще сильнее.
Мария нажала кнопку электрического чайника. Шум закипающей воды на секунду заглушил шаги Сергея, но он, словно назойливая муха, уже стоял в дверном проеме кухни, перекрывая собой выход. В этом маленьком пространстве, где холодильник гудел, как трансформаторная будка, а локтями можно было задеть стены, его присутствие казалось особенно давящим. Он не собирался успокаиваться. Наоборот, смена декораций с просторной гостиной на тесную кухню лишь подлила масла в огонь его негодования.
— Ты вообще слушаешь меня? — Сергей плюхнулся на табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом. Он достал телефон и с остервенением начал тыкать пальцем в экран калькулятора. — Смотри сюда. Я специально посчитал, пока ты там салат нарезала. Нам платить за эту конуру еще пятнадцать лет. Пятнадцать лет, Маша! Мы отдадим банку две стоимости этой квартиры. А твои родители просто взяли и закопали шесть миллионов в землю. В газон, по которому они ходить не смогут через пять лет, потому что у твоей мамы суставы, а у папы давление.
Мария достала чашку, стараясь не смотреть на мужа. Ей казалось, что если она встретится с ним взглядом, то увидит там нечто такое, что окончательно разрушит их брак. Но Сергей не унимался. Он развернул телефон к ней экраном, тыча ей в лицо светящимися цифрами.
— Вот! Видишь эту сумму? Это проценты банку. Мы кормим банкиров. А могли бы жить в том доме. Ты только представь: пятнадцать соток. Можно поставить бассейн, можно сделать нормальную зону барбекю, а не этот позорный мангал из «Ашана». И главное — никаких соседей сверху, которые сверлят по выходным.
— Сергей, это дом моих родителей, — Мария говорила медленно, чеканя каждое слово, пытаясь достучаться до его рассудка. — Они строили его для себя. Не для нас. Они хотят там жить, встречать старость, дышать воздухом. Почему ты решаешь за них, где им жить и что им нужно?
— Потому что я думаю о будущем, а они — о своих прихотях! — Сергей ударил ладонью по столу, чашка на блюдце звякнула. — Им семьдесят скоро! Какой дом? Какая лестница на второй этаж? Они там ноги переломают. Им нужна тишина, покой и поликлиника под боком, а не участок, где надо пахать. Они просто не понимают, во что ввязались. А мы — понимаем.
Он подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота, и в его глазах блеснул нездоровый огонек.
— Послушай меня внимательно. У меня есть план. Нормальный, рабочий план. Ты поедешь к ним в следующие выходные. Одна. Без меня, чтобы не накалять. Сядешь с мамой, попьешь чайку, поплачешь немного. Скажешь, что нам тяжело, что мы не тянем ипотеку, что мы хотим детей, но в этой клетке рожать некуда.
Мария замерла с чайным пакетиком в руке. Она не верила своим ушам.
— Ты предлагаешь мне поехать и клянчить деньги?
— Я предлагаю тебе включить мозги! — перебил Сергей. — Не клянчить. А объяснить ситуацию. Пусть они перепишут дом на нас. Оформят дарственную. Мы продадим эту квартиру, закроем ипотеку к чертям собачьим. Переедем в дом. А родители... Ну, они могут жить с нами. Дом большой, места всем хватит. Или, если уж им так приспичило жить отдельно, мы можем снять им хорошую однушку рядом с нами.
Мария медленно опустила чашку на стол. Чайный пакетик оставил на скатерти мокрое бурое пятно, похожее на грязь.
— Ты в своем уме? — её голос звучал глухо, словно из бочки. — Ты хочешь выселить моих родителей из их дома мечты, загнать их в съемную квартиру или поселить в одной комнате с нами, чтобы ты мог закрыть ипотеку? Ты серьезно сейчас?
— А что такого? — Сергей искренне удивился, пожав плечами. — Это рационально. Мы молодые, нам надо развиваться, карьеру строить, жить! А им что? Сериалы смотреть? Им этот дом — как собаке пятая нога. Они там загнутся от скуки и от работы. Я же о них забочусь, по сути! Зимой там снег чистить надо, отопление дорогое. А мы потянем. Мы молодые.
Он встал и подошел к ней, пытаясь приобнять за плечи, но Мария отшатнулась, как от прокаженного.
— Не трогай меня.
— Да что ты ломаешься? — Сергей скривился. — Хватит строить из себя святошу. Ты сама ноешь, что устала работать на ипотеку. Вот решение! Оно у нас под носом стоит, обшитое сайдингом. Просто надо уметь разговаривать с людьми. Твои родители — советские люди, у них менталитет другой, они привыкли жертвовать ради детей. Надави на жалость. Скажи, что мы на грани развода из-за безденежья. Мать испугается и всё подпишет. Папа, конечно, поворчит, но он подкаблучник, сделает как она скажет.
Мария смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Это был не тот Сергей, за которого она выходила замуж пять лет назад. Или тот, просто она была слепа? Перед ней стоял расчетливый, циничный потребитель, для которого люди — это просто ресурсы. Родители — это источник квадратных метров. Жена — инструмент для получения этих метров.
— Я никуда не поеду, — твердо сказала она. — И я никогда не попрошу их об этом. Это подлость, Сергей. Самая настоящая подлость. Они заслужили этот дом.
— Заслужили? — Сергей зло рассмеялся, отходя к окну. — Никто ничего не заслужил просто так. В этой жизни выживает тот, кто умеет вертеться. А ты хочешь быть хорошей для всех. Так не бывает. Либо мы живем как люди, либо мы гниём здесь, пока твои старики греют кости у камина. Ты понимаешь, что этот дом сейчас стоит минимум двенадцать миллионов? Двенадцать! Это наша свобода, Маша. А ты готова просрать её ради того, чтобы папа был доволен своей новой игрушкой?
— Это не игрушка. Это их дом.
— Это актив! — заорал Сергей, ударив кулаком по подоконнику. — Это просто гребаный актив, который используется неэффективно! У нас машина ломается каждый месяц, я на метро езжу как лох, а у них там две пустые спальни и газон! Ты дура, Маша? Ты просто не хочешь жить лучше. Тебе нравится страдать.
Он снова сел за стол, тяжело дыша. Его лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Он выглядел как игрок, который видит выигрышную комбинацию, но не может дотянуться до фишек.
— Короче, так, — он резко сменил тон на деловой, жесткий. — Я не собираюсь горбатиться на банк, зная, что у нас есть такой вариант. Если ты не можешь поговорить с ними, я сам поговорю. В следующие выходные поедем вместе. И я поставлю вопрос ребром. Хватит с ними миндальничать. Объясню им на пальцах, что к чему. Пусть выбирают: или они помогают нам сейчас, или...
— Или что? — перебила Мария.
— Или пусть потом не рассчитывают на стакан воды, — отрезал Сергей. — Если они к нам жопой, то и мы к ним так же. Справедливость — это улица с двусторонним движением.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Как последние капли терпения. Мария поняла, что этот разговор — не просто ссора. Это начало конца. Сергей не отступит. Он уже посчитал чужие деньги, он уже присвоил их себе в своей голове, и теперь он будет биться за них, уничтожая все на своем пути.
— А ты думаешь, я хочу там картошку копать? — Сергей резко остановился, уперев руки в бока, словно готовился к прыжку. Его лицо исказила кривая ухмылка, в которой не было ни грамма тепла, только холодный, змеиный расчет. — Ты правда думаешь, что мне нужен этот их огород с комарами и грядками? Мне нужны деньги, Маша! Живые, настоящие деньги, которые сейчас замурованы в этот дурацкий фундамент.
Мария чувствовала, как пол уходит из-под ног. Она сидела на стуле прямо, словно проглотила лом, и каждое слово мужа вбивалось в неё, как гвоздь. Она смотрела на него и видела, как спадает маска заботливого зятя, обнажая нутро жадного, завистливого существа.
— Ты хочешь продать дом? — спросила она, и голос её прозвучал пугающе ровно. — Дом, который папа строил три года? Дом, где мама посадила каждый куст своими руками?
— Да! Продать! — выпалил Сергей, и его глаза лихорадочно заблестели. — Я уже прикинул. Если слить его быстро, даже с дисконтом, мы получим на руки миллионов десять. Ты понимаешь, что это значит? Мы гасим ипотеку завтра же. Мы свободны! Я покупаю нормальную машину — «Крузак» или хотя бы «Паджеро», чтобы не стыдно было на дорогу выезжать. Мы едем в отпуск не в Турцию в три звезды, а на Мальдивы. Мы начинаем жить!
Он начал загибать пальцы, перечисляя блага, которые свалятся на них, стоит только лишить стариков их мечты.
— А родители? — тихо спросила Мария. — Куда денутся они?
— Да плевать мне, куда! — заорал Сергей, срываясь на визг. — Они свое отжили! Им семьдесят лет в обед! Зачем им «Паджеро»? Зачем им простор? Им достаточно лавочки у подъезда и поликлиники! Они — отработанный материал, Маша. Они просто коптят небо и тратят ресурсы, которые нужны нам. Мы — будущее, а они — прошлое. Это закон природы. Сильный забирает у слабого, молодой — у старого. А ты хочешь, чтобы мы гнили в нищете ради их «мечты»? Да пошли они со своей мечтой!
В кухне стало душно. Воздух сгустился от ненависти, которая исходила от Сергея волнами. Он больше не стеснялся. Он чувствовал себя правым, сильным, дерзким. Он уже видел себя за рулем большого внедорожника, видел завистливые взгляды коллег, и эта картинка была для него реальнее, чем живые люди, стоящие на пути.
— Ты чудовище, — произнесла Мария. Это было не оскорбление, а констатация факта. — Ты стоял там, на веранде, пил папин коньяк и улыбался ему в лицо. Ты говорил маме, что она замечательная хозяйка. А сейчас ты называешь их отработанным материалом?
— Я называю вещи своими именами! — Сергей ударил кулаком по столу так, что сахарница подпрыгнула. — Хватит строить из себя моралистку! Ты сама хочешь жить хорошо, просто боишься признаться. Тебе тоже надоело считать копейки. Я предлагаю решение! Единственное верное решение! Эти старые эгоисты обязаны были сами предложить нам деньги. Обязаны! Но они решили поиграть в барство. Значит, мы заберем свое силой. Хитростью. Уговорами. Неважно как.
Мария медленно встала. Внутри неё что-то щелкнуло и перегорело. Страх исчез. Исчезла жалость. Осталось только ледяное, кристально чистое понимание того, кто перед ней стоит.
— Заткнись, — сказала она громко и отчетливо.
Сергей опешил. Он замер с открытым ртом, не ожидая отпора.
— Мои родители купили дачу, а ты улыбался и напрашивался на шашлыки! А теперь ты орешь, что они старые эгоисты, которые обязаны были отдать эти деньги нам на ипотеку?! Хватит считать чужие деньги! Ты ничего не сделал, чтобы мы жили лучше! Ты палец о палец не ударил, чтобы заработать на этот свой «Крузак»! Ты только ноешь и завидуешь! Развод!
Слово повисло в воздухе, тяжелое, как бетонная плита. Сергей смотрел на неё, моргая, пытаясь переварить услышанное. Его лицо пошло красными пятнами.
— Чего? — просипел он. — Какой еще развод? Ты совсем с катушек слетела? Из-за дачи? Из-за кучи кирпичей ты готова разрушить семью?
— Семью разрушил ты, когда начал делить шкуру неубитого медведя, — отрезала Мария. — Когда посчитал, сколько лет жизни осталось моим родителям, чтобы ты мог купить машину. Я жила с тобой пять лет и не видела, что ты — гнилой человек. Пустой, завистливый и злой. Ты не мужчина, Сергей. Мужчина строит свой дом, а не пытается отобрать его у стариков.
— Да ты дура! — взревел Сергей, снова переходя в наступление. Он не чувствовал вины, он чувствовал только ярость от того, что его гениальный план рушится из-за «глупости» жены. — Ты просто жалкая, бесхребетная дура! Ты останешься одна, никому не нужная, с ипотекой и кошкой! А я найду нормальную бабу, которая будет ценить мое стремление к успеху!
— Твое стремление к халяве, ты хотел сказать? — Мария усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Успех — это когда ты чего-то добился сам. А ты — паразит. Ты хочешь присосаться к чужому труду. Но знаешь что? Кормушка закрылась.
Она подошла к двери и распахнула её настежь.
— Я не буду слушать твои бредни. Я не буду смотреть, как ты пускаешь слюни на чужое имущество. Собирай вещи. Сейчас же.
— Ты меня выгоняешь? — Сергей прищурился, его губы скривились в злой ухмылке. — Из моей же квартиры? Ну уж нет. Я отсюда не уйду, пока мы не поделим все по закону. Эта квартира — совместно нажитое имущество, дорогая. И я тебе устрою веселую жизнь. Ты мне за каждый квадратный метр заплатишь.
— Плати, — спокойно ответила Мария. — Но жить с тобой под одной крышей я больше не буду. Вали к своей маме. Или снимай угол. Мне плевать. Но чтобы через час духу твоего здесь не было.
Сергей стоял посреди кухни, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Он понимал, что перегнул палку, но его гордость, его раздутое эго не позволяли ему отступить. Он всё ещё верил, что прав. Что мир несправедлив к нему, а жена — просто предательница, вставшая на сторону «врагов».
— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно. Я уйду. Но ты еще приползешь ко мне. Когда поймешь, что без мужика ты — ноль. Когда будешь выть от одиночества в этой бетонной коробке. Ты пожалеешь, Маша. Ох как пожалеешь.
Он резко развернулся и вышел в коридор, нарочито громко топая ногами. Начался тот самый мерзкий процесс сборов, когда в сумку летят вещи вперемешку с проклятиями, когда каждый звук — это выстрел в прошлое, которое умирает прямо на глазах. Мария осталась на кухне. Она не плакала. Внутри была звенящая пустота и четкое осознание: она только что спасла не только родительский дом, но и свою собственную жизнь.
— Ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни, — прошипел Сергей, с остервенением запихивая свитера в спортивную сумку. Он даже не трудился их складывать; дорогие шерстяные вещи летели в недра баула бесформенным комом, вперемешку с носками и зарядными устройствами. — Ты меняешь перспективного мужика с планами на двух выживших из ума пенсионеров. Это дно, Маша. Ты выбираешь бедность.
Мария стояла в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку. Она наблюдала за сборами мужа с пугающим спокойствием. Никакой дрожи в руках, никакого желания остановить этот хаос. Наоборот, с каждой вещью, исчезающей в его сумке, в квартире словно становилось больше воздуха. Ей было почти физически приятно видеть, как пространство очищается от его присутствия.
— Перспективного? — переспросила она, и в её голосе скользнула едва заметная насмешка. — Твои перспективы, Сережа, существуют только в твоей голове и зависят исключительно от чужих кошельков. Сначала ты рассчитывал на помощь моих родителей со свадьбой, потом — на их связи для устройства на работу, теперь — на их дом. Ты не перспективный. Ты просто прилипала.
— Я стратег! — огрызнулся он, срывая с вешалки свой единственный приличный костюм. — В нормальных семьях ресурсы объединяют, чтобы молодые могли рвануть вперед! А у вас клан куркулей. Сидите на своих сундуках, как драконы, и чахнете. Ну и сиди! Гний в этой ипотечной коробке. Я найду ту, которая поймет, что в меня нужно вкладывать, чтобы получить отдачу.
Сергей метнулся к комоду и начал сгребать с полки парфюм. Он забрал даже полупустой флакон одеколона, который ему подарила теща на Новый год, хотя пять минут назад называл её «старой маразматичкой». Его мелочность сейчас лезла из всех щелей, как гнилая вата из старого матраса. Он выдвинул ящик с документами, перерыл их, выхватил свой паспорт и диплом, попутно расшвыряв бумаги Марии по полу.
— Не смей здесь мусорить, — холодно заметила она. — Ты не у себя в свинарнике.
— Да пошла ты, — бросил он через плечо, но бумаги ногой всё же сдвинул в кучу. — Я заберу телевизор. Я его выбирал.
— Телевизор куплен с моей премии, — отрезала Мария. — Ты выбирал только диагональ. Хочешь забрать — покажи чек, где плательщиком указан ты. Ах да, у тебя же тогда был «временный финансовый кризис». Как и всегда.
Сергей замер, сжимая в руке пульт. Его лицо пошло багровыми пятнами. Он хотел швырнуть пульт в стену, разбить эту чертову плазму, чтобы она не досталась никому, но в последний момент сдержался. Жадность пересилила ярость. Разбить — значит потерять актив. А он не мог позволить себе терять. Он с грохотом положил пульт обратно.
— Подавись своим ящиком. Смотри на нем сериалы про несчастных разведенок. Это твое будущее, — выплюнул он.
Он прошел на кухню, громко топая, словно стараясь оставить вмятины в ламинате. Мария слышала, как он гремит посудой. Вернулся он, держа в руках дорогую кофеварку — единственную вещь, которую он действительно купил сам, правда, в кредит, который они гасили из общего бюджета. Он прижимал её к груди как трофей, как символ своей победы в этой войне, которую сам же и развязал.
— Ключи, — Мария протянула руку ладонью вверх.
Сергей остановился в прихожей, уже обутый, с сумкой на плече и кофеваркой под мышкой. Он выглядел нелепо и жалко, но в его глазах всё ещё горел огонь уверенности в собственной правоте. Он достал связку ключей из кармана и швырнул их на пол, прямо к ногам Марии.
— На. Подавись своей независимостью. Только не звони мне, когда сломается кран или когда тебе станет одиноко холодными вечерами. Я назад не вернусь. Я себя не на помойке нашел.
— Я знаю, где ты себя нашел, — спокойно ответила Мария, не делая попытки поднять ключи. — И я очень рада, что ты возвращаешься обратно в ту среду обитания. Кран я починю, вызвав мастера. За свои деньги. А одиночество — это лучше, чем жизнь с человеком, который ждет смерти моих родителей, чтобы купить себе внедорожник.
Сергей скривился, словно от зубной боли. Её слова били точно в цель, но его броня из самовлюбия была слишком толстой. Он искренне верил, что это его обидели, его недооценили, его обокрали.
— Ты дура, Маша. Клиническая дура. У нас могло быть всё. Дом, статус, деньги. А ты выбрала... вот это, — он обвел рукой прихожую. — Ну и живи. Плати свои проценты банку и радуйся, что папочка посадил морковку на участке за двенадцать миллионов. Идиотизм.
Он толкнул входную дверь плечом и вышел на лестничную площадку.
— И запомни, — он обернулся уже у лифта, его лицо было перекошено злорадной ухмылкой. — Когда они станут немощными, когда они слягут, ты взвоешь. Ты будешь менять им памперсы и проклинать тот день, когда выгнала меня. А я буду далеко, и у меня всё будет в шоколаде.
— Прощай, Сергей, — сказала Мария и, не дожидаясь, пока приедет лифт, твердой рукой закрыла дверь.
Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Металлический звук ригелей прозвучал как выстрел, ставящий точку в затянувшемся, больном спектакле.
Мария осталась стоять в коридоре. На полу валялись ключи, брошенные мужем. В квартире было тихо. Но это была не та гнетущая тишина, которая висела здесь последние часы. Это была чистая, звенящая тишина освобождения. Воздух больше не пах его дешевым дезодорантом и кислой злостью.
Она медленно наклонилась, подняла ключи. Тяжелые, холодные. Теперь это был только её дом. Её крепость. И дом родителей остался их крепостью. Никто больше не будет ходить по нему с калькулятором в глазах, оценивая стоимость квадратного метра чужого счастья.
Мария прошла на кухню, где на столе всё ещё стояла недопитая чашка чая. Она вылила остывшую жидкость в раковину и включила воду. Шум воды смыл остатки напряжения. Она посмотрела в окно. Там, внизу, Сергей грузил свои сумки в такси. Он что-то яростно доказывал водителю, размахивая руками — видимо, уже начал торговаться за поездку или жаловаться на жизнь.
Мария задернула штору. Всё. Паразит удален. Жизнь продолжалась, и впервые за долгое время она принадлежала только ей. Она достала телефон и набрала номер мамы.
— Алло, мам? Да, всё хорошо. Нет, мы не приедем в следующие выходные... Сергей уехал. Насовсем. Да, мам. Я приеду одна. Куплю мясо, сделаем шашлык. И знаешь... я очень хочу помочь папе с той грядкой под клубнику.
Она положила трубку и впервые за вечер улыбнулась. Искренне и легко…