Было далеко за полдень, и жара, проникшая даже сквозь толстые стены покоев Ибрагима-аги, навевала дремоту и томление. Один евнух, бесшумно ступая по мягким коврам, миновал охрану у дверей. В руках он держал свиток с важным донесением от великого визиря, но первое, что ему было велено — передать, что сам Падишах желает видеть своего верного слугу.
Переступив порог внутренних покоев, евнух замер. Тишина здесь была неестественной, звенящей. Вместо того чтобы восседать на подушках за чтением бумаг или отдыхать на софе, Ибрагим-ага лежал на полу.
Он распластался на холодных мраморных плитах у самого фонтана, раскинув руки в стороны. Дорогой халат сбился, тюрбан скатился и лежал поодаль. Лицо его было мертвенно-бледным, почти синим в голубоватых отсветах воды.
Сердце евнуха на миг остановилось, а потом бешено заколотилось где-то в горле. Свиток выпал из ослабевших пальцев. Мысли метались с безумной скоростью: покушение? Гнев Падишаха? Заговор? Но телохранители снаружи живы, никто не входил...
Собственный голос показался ему чужим — тонким, срывающимся на визг.
— Лекаря! Лекаря-а-а!
Крик эхом заметался под высокими сводами, заглушая мелодичный плеск фонтана. Евнух бросился к телу, но не смел коснуться, лишь заметался вокруг, тряся пухлыми руками. На его крик сбежалась стража, кто-то бросился исполнять приказ, кто-то — поднимать бесчувственного вельможу.
Лишь спустя несколько томительных минут, когда дворец уже гудел встревоженным ульем, а главный лекарь, задыхаясь, вбежал в покои, Ибрагим-агу удалось привести в чувство.
Благодаря тому, что евнух не растерялся и вовремя поднял крик, жизнь любимца султана была спасена, а во дворце в тот день еще долго шептались о том, как смерть едва не настигла хранителя султанских покоев.
Лазарет дворца Топкапы был пропитан запахом целебных трав и розовой воды. В углу небольшой палаты, куда перенесли Ибрагима, теплился масляный светильник, хотя за окном стоял яркий день. Хранитель султанских покоев, бледный, с темными кругами под глазами, полулежал на подушках, укрытый тонким шерстяным одеялом.
Султан Ахмед вошел без сопровождения, жестом приказав страже остаться снаружи. Он был в простом кафтане темно-синего цвета, без обычных драгоценностей, словно хотел подчеркнуть, что пришел не как Падишах к подданному, а как встревоженный друг.
— Ибрагим, — голос султана был тих, но в нем слышалась сталь.
Хранитель султанских покоев попытался приподняться, но Ахмед властно положил руку ему на плечо, удерживая на месте. Султан присел на край низкой софы, вглядываясь в лицо своего самого доверенного человека. Несколько мгновений длилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля.
— Лекарь сказал, это был яд, — произнес Ахмед, не сводя с Ибрагима пристального взгляда. — Медленный, но верный. Если бы не тот евнух...
Султан Ахмед сжал кулак, лежащий на колене, и в голосе его прорезалась ярость:
— Кто? Кто посмел поднять руку на того, кто рядом со мной? Кто мог тебя отравить, Ибрагим? Назови имя.
Ибрагим-ага медленно закрыл глаза. В голове пронеслись события последних недель: недовольные взгляды Валиде султан, возвращение Джафера аги...
Открыв глаза, Ибрагим встретился взглядом с Ахмедом. Он мог бы сказать правду. Слово хранителя покоев против слова матери падишаха? Скандал, который расколет гарем и дворец. Сомнения, которые поселятся в душе султана. Или, того хуже — открытая война между Падишахом и Валиде.
Ибрагим слабо улыбнулся, тронув руку султана:
— Повелитель, я был неосторожен. Наверное, съел что-то несвежее на рынке, когда инспектировал войска. Прости лекаря за излишнюю подозрительность — яд ему просто померещился от усердия.
Султан Ахмед прищурился:
— Ты лжешь, Ибрагим. Я знаю тебя слишком хорошо.
— Я никогда не лгу Падишаху, — тихо ответил хранитель султанских покоев. — Я просто... не хочу искать врагов там, где их нет. Враги у нас за стенами дворца, Повелитель. В Персии, в Европе. А здесь — наш дом.
Наступила долгая пауза. Султан Ахмед смотрел на него, и в глазах мелькнуло недоверие.
— Ты слишком добр для этого мира, Ибрагим, — наконец выдохнул султан. — Выздоравливай. Ты мне нужен.
Он поднялся, но у двери обернулся:
-Даже самая маленькая ложь не должна ускользнуть от меня.
Ибрагим-ага склонил голову, пряча понимающую улыбку. Теперь хранитель султанских покоев будет настороже, но открытой войны не начнет. А значит, Ибрагим останется жив... пока.
Это был опасный замысел, достойный самого искусного шпиона. Махпери хатун, решилась на отчаянный шаг. Она более не чувствовала себя в безопасности в золотой клетке гарема. Единственным путем к спасению была Австрия — родина, откуда ее насильно привезли, приняв ислам под именем Махпери.
Слухи о пребывании в Османской империи шведского короля Карла XII, потерпевшего поражение от русских под Полтавой, дошли и до женских покоев. «Железная голова», как его называли, был заклятым врагом царя Петра и искал поддержки у султана. Махпери решила, что он — её единственный шанс.
Встреча была организована через подкупленного евнуха и греческого купца, имевшего доступ к лагерю шведов в Бендерах. Махпери понимала: если султан Ахмед, что она пытается бежать к неверным, её ждет неминуемая смерть.
Они встретились на закате в старом заброшенном павильоне за городскими стенами. Карл XII, высокий, резкий в движениях человек, смотрел на закутанную в чадру женщину с нескрываемым любопытством. Махпери открыла лицо. Перед королем предстала женщина с благородными чертами и стальной волей в глазах.
— Ваше Величество, — начала она без предисловий на немецком. — Вы здесь пленник обстоятельств. Султан кормит вас обещаниями, но войско так и не ведет на Москву. Я предлагаю вам иной союз.
Карл нахмурился:
— Я слушаю, Хатун. Но помощь женщины... что она может изменить?
— Я не просто женщина. Я — пленница султана, во мне течет благородная герцогская кровь, я австрийка по крови, — голос Махпери дрогнул. — Я хочу вернуться домой. Помогите мне бежать из этой золотой тюрьмы, доберитесь со мной до австрийских земель, и я обещаю вам то, чего не может дать никто.
Карл усмехнулся:
— И что же? Золото?
— Союз, — твердо ответила Махпери. — Я говорю от имени дома Габсбургов. Если вы доставите меня в Вену, я лично буду просить императора выступить единым фронтом против России. Австрия боится усиления Москвы так же, как и Швеция. У меня там остались связи среди знати. Я стану живым символом этого союза. Австрийская принцесса, сбежавшая от османов , чтобы спасти Европу от московитской угрозы. Это звучит красиво, не так ли?
Король Карл, чья ненависть к Петру I была сильнее всего на свете, задумался. Поддержка Австрии могла изменить ход Северной войны. Однако риск был колоссальным. Если османы узнают о его сговоре с пленницей своего султана, его тут же казнят или выдадут русским.
— Какова цена провала? — спросил он.
— Смерть. Для нас обоих, — спокойно парировала Махпери. — Но если мы победим, вы получите армию Габсбургов.
Она протянула ему перстень с австрийским орлом, спрятанный в складках одежды:
— Знак того, что я говорю серьезно. Когда я окажусь в безопасности западнее Белграда, этот перстень откроет перед вами двери любого австрийского замка.
Карл молчал. Ветер шевелил полы его кафтана. Наконец он кивнул:
— Я подумаю, Хатун. Ждите вестей. Но если мы сделаем это, мы сделаем это быстро.
Махпери снова закрыла лицо чадрой и исчезла в ночи, оставив короля в раздумьях.
Дворец Топкапы грузился в сон, но в покоях валиде-султан Эметуллах ещё горели свечи. Мерцающее пламя выхватывало из темноты её точёный профиль, когда она перебирала чётки из чёрного янтаря. Тишину нарушил скрип двери.
Афифе Калфа, верная тень повелительницы, скользнула в комнату бесшумно, как призрак. За её спиной, тяжело дыша после быстрой ходьбы, застыл Джафер Ага. Оба выглядели так, будто увидели если не шайтана, то нечто, способное его напугать.
— Госпожа моя, — голос Афифе дрогнул, что случалось крайне редко.
Эметуллах султан подняла глаза. Одного взгляда на побледневшее лицо калфы было достаточно, чтобы внутри всё похолодело.
— Говори. Что случилось? — приказ прозвучал жёстко, не терпя возражений.
Джафер Ага переступил с ноги на ногу и сделал шаг вперёд.
-Мы к Вам с дурными вестями, валиде султан. Ибрагим ага...
— Не томи, Джафер, — Эметуллах подалась вперёд.
Сердце Эметуллах султан пропустило удар. Она вцепилась в подлокотники трона так, что побелели костяшки.
— Он жив, валиде султан, — выпалила Афифе, понимая, что Джафер не решится закончить. — Один из евнухов нашел его в покоях лежащего на полу. Ибрагима агу спасли лекари, к сожалению.
— Жив? — эхом отозвалась Эметуллах. Глаза её расширились, но не от испуга, а от ледяного гнева, который начал закипать в груди. — Этот выродок всё ещё дышит?
— Клянусь Аллахом мы ему самый сильный яд подсыпали в еду, госпожа. Но, эта гиена по имени Ибрагим выжил., — Джафер склонил голову ещё ниже.
В комнате повисла звенящая тишина. Эметуллах султан медленно поднялась с трона. Чётки с треском порвались, и чёрные бусины с дробным стуком покатились по мраморному полу, разбегаясь в разные стороны.
— Живучий змей... — прошипела она сквозь зубы. Голос её, обычно мелодичный и властный, сейчас напоминал шипение разъярённой кобры. — Ибрагим-ага. Этот ничтожный ублюдок, посмевший поднять голову против моих внуков, , против меня... он снова ускользнул.
Афифе и Джафер замерли, боясь пошевелиться. Гнев валиде был страшен. Она подошла к окну, вглядываясь в ночной Босфор, и заговорила, не оборачиваясь. Каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец:
— Значит, Аллах решил дать ему ещё один шанс. Что ж... Аллах милостив, но и я не лишена терпения. Он хотел поиграть со смертью? Пусть. Его везение лишь оттягивает неизбежное.
Она резко обернулась. В её глазах, освещённых свечами, полыхало адское пламя.
— Вы слышите меня? — голос её окреп и наполнился сталью. — Ничего страшного. Эта ошибка исправима. Львы Аллаха не ведают жалости к тем, кто дважды встаёт на их пути.
Валиде сделала шаг к Джаферу и остановилась вплотную.
— Джафер.
— Слушаю, госпожа.
— Не трогайте пока шакала... А Ибрагим... пусть думает, что мы отступили. Пусть выползет из своей норы, когда решит, что опасность миновала.
Она перевела взгляд на Афифе:
— Удвойте слежку. Мне нужен каждый его шаг, каждый чих, каждая монета, которую он тратит на хлеб.
Афифе почтительно склонила голову:
— Слушаюсь, валиде султан.
Эметуллах султан медленно выдохнула и вернулась на трон, поправив складки тяжёлого платья. Гнев уступил место холодной, расчётливой решимости. Она посмотрела на разлетевшиеся по полу чётки.
— Уберите это. К рассвету здесь должно быть чисто- приказала она громко стоявшим неподалеку служанкам.
Джафер попятился к выходу, но на пороге остановился, услышав последние слова валиде. Она прошептала их почти ласково, будто убаюкивала дитя:
— Ничего... В следующий раз он точно умрёт. И я лично прослежу, чтобы его могилу засыпали солью и камнями, дабы даже шайтан не смог вернуть его в этот мир.
Свечи догорали. Тени плясали на стенах, а в воздухе повисло обещание скорой и неминуемой расправы.
В султанских покоях султан Ахмед сидел у камина, утомлённый дворцовыми интригами. Дверь бесшумно отворилась, и в покои вошёл склонив голову охранник.
— Повелитель, к Вам Великий визирь Нуман-паша. Он просит аудиенции. Говорит, дело не терпит отлагательств.
Ахмед устало потёр переносицу:
— Впусти. Видимо, Аллах не даст мне уснуть этой ночью.
Нуман-паша вошёл, низко склонив голову. Обычно уверенный и непоколебимый, сейчас он выглядел сломленным. Одежда в беспорядке, под глазами тени — видно, что не спал несколько ночей. Он рухнул на колени перед султаном, коснувшись лбом холодного пола.
— Падишах мой, ... Я пришёл просить не о пощаде для себя. Я пришёл просить за неё.
Султан Ахмед нахмурился. Он догадывался, о ком речь.
— Встань, Нуман. Говори.
Нуман-паша поднял голову, но остался на коленях:
— Айше-султан... моя супруга, Ваша племянница... Она совершила ошибку, повелитель. Я знаю, что её обвиняют в побеге из дворца вместе с шехзаде Махмудом. Но клянусь Аллахом, она не желала зла ни Вам, ни империи.
— Не желала? — бровь Ахмеда поползла вверх. — Она прекрасно знает наши законы, Нуман. Взяв с собою Махмуда и не по.думала даже о последствиях. Пошла против воли своего падишаха.
— Я знаю, мой султан, — голос Нуман-паши дрогнул. — Но я молю не о справедливости, я молю о милости. Айше — дочь султана, племянница султана и твоя кровь. Да, она горда, вспыльчива, ранима, её воспитали во дворце, где каждый учится выживать. Но она не враг тебе. Она просто испугалась. Испугалась за свою мать.
Султан Ахмед молчал, глядя на огонь. Нуман-паша продолжил, чувствуя, что это его единственный шанс:
— Я отдам всё. Сложу с себя печать великого визиря завтра же, уйду в ссылку, в самый дальний санджак, лишь бы Вы сохранили ей жизнь. Она не создана для темниц и цепей, мой падишах. Она не переживёт этого. А я... я не переживу, если с ней что-то случится.
В глазах Великого визиря, привыкшего повелевать армиями и решать судьбы провинций, блеснула влага. Султан Ахмед впервые видел своего визиря таким.
— Вот так вот из-за любви пожертвуешь титулами, Нуман? — тихо спросил султан.
— Да, повелитель. Больше жизни, больше власти, больше самого себя я люблю Айше султан, — без тени сомнения ответил Нуман паша. — И я знаю, что она любит меня. Её сердце чисто передо мной, а значит, перед тобой она не могла желать зла. Женщины иногда творят глупости, повелитель, но в душе...
Султан Ахмед поднялся и подошёл к окну. Луна заливала серебром купола гарема. Он вспомнил своё детство, своих сестёр, которые были для него не просто сёстрами, а частью большой и сложной семьи, где каждый боролся за место под солнцем.
— Стража, — коротко крикнул он.
Вошел стражник склонив голову:
- Слушаю, повелитель.
Падишах взглянув на Нумана пашу, приказал стражнику:
- Айше султан приведите ко мне.
Через несколько минут стражники ввели Айше-султан. Она была бледна, но гордо подняла голову. Увидев мужа на коленях, она вздрогнула и рванулась было к нему, но стражники удержали её.
— Оставьте нас, — приказал Ахмед.
Когда они остались втроём — султан, визирь и султанша, — Ахмед долго смотрел на племянницу.
— Нуман-паша только что продал свою карьеру и свободу за твою жизнь. Он просил за тебя так, как не просил бы за себя самого. Скажи мне, Айше, ты понимаешь, какое сокровище держишь в руках?
Айше перевела взгляд на мужа, стоящего на коленях, и в её глазах впервые за долгое время исчезла высокомерная холодность. По щеке скатилась слеза.
— Понимаю, повелитель, — прошептала она.
Султан Ахмед кивнул:
— Тогда слушайте моё слово. Я, султан Ахмед, прощаю Айше-султан. Она свободна. И она останется твоей женой, Нуман-паша. Но запомните оба: это прощение — последнее. Следующая ошибка будет стоить вам не только свободы, но и головы.
Нуман-паша рухнул ниц, целуя пол у ног султана:
— Спасибо, мой повелитель! Век буду молить Аллаха за твоё здоровье!
Айше, не в силах больше сдерживаться, подбежала к мужу и упала рядом с ним, обнимая его. Ахмед отвернулся, давая им минуту, и тихо произнёс:
— Идите. И берегите друг друга. Не каждому во дворце даётся второй шанс.
Они вышли, а султан снова остался один на один с пламенем свечей, размышляя о том, что даже в железных стенах Топкапы иногда побеждает не интрига, а любовь.
В покоях валиде Эметуллах султан царила обычная для послеобеденного времени тишина, нарушаемая лишь тиканьем дорогих часов и шелестом листвы за решётчатым окном. Эметуллах-султан, мать правящего султана, восседала на низком диване, перебирая стопку писем от доносчиков и шпионов, которыми была опутана вся империя.
Напротив неё, поджав под себя ноги и уронив руки на колени, сидела Михришах хатун — женщина утончённой красоты, с глазами цвета тёмного мёда и гордой осанкой, которая сейчас была сломлена горем.
Михришах молчала. Эметуллах султан искоса поглядывала на нее, ожидая, когда та заговорит первой. Наконец, молчание стало невыносимым.
— Ты пришла не для того, чтобы любоваться мной, дитя моё, — спокойно произнесла валиде, откладывая письма. — Говори. Что стряслось?
Михришах вздрогнула, подняла глаза, полные непролитых слёз, и тихо, едва слышно выдохнула:
— Валиде-султан... я больше не могу. Каждую ночь я молю Аллаха, каждое утро просыпаюсь с надеждой, но... ничего. Моё лоно пусто. Я не могу подарить повелителю сына.
Эметуллах султан нахмурилась, но промолчала, давая возможность высказаться до конца.
— Я боюсь, — продолжила Михришах, и голос её дрогнул. — Боюсь, что повелитель отвернётся от меня. Эта Бану... молода, она здорова, беременна. Если она родит мальчика...
— Если она родит мальчика, — перебила её валиде султан жёстко, но без злости, — то это будет всего лишь ребёнок. А ты — вторая фаворитка повелителя, которую я выбрала для моего льва. Ты, женщина, за которой стоит моя поддержка.
Михришах подняла голову, в глазах её затеплилась надежда.
— Валиде султан...
— Слушай меня внимательно, — Эметуллах султан подалась вперёд и понизила голос до шёпота, который был страшнее любого крика. — Ты должна родить шехзаде. Это не просто вопрос твоего положения — это вопрос судьбы. Ты должна спустить на землю Бану-хатун.
Михришах вздрогнула:
— Спустить на землю? Но как?
— Как только у тебя появится сын, твоё положение станет неприкосновенным, — продолжала валиде. — Бану — это ветер. Она красива, она дерзка, она умеет привлекать внимание. Но ветер не может свалить дерево с корнями. А ты станешь этим деревом. Сын даст тебе право голоса, право защищать себя. Мать шехзаде — это не просто наложница. Это сила. А еще ты должна для начала укрепить свое положение при падишахе. Стань для него всем, самой любимой фавориткой. Пусть забудет Бану.
— Но Бану родит раньше меня... если она подарит ему мальчика... — снова засомневалась Михришах.
Эметуллах султан усмехнулась, и в этой усмешке было что-то пугающее:
— Даже если Бану родит хоть десять мальчиков, даже если её сын станет старшим — это ничего не значит, пока у тебя есть я. Но, — она подняла палец, — чтобы я могла тебя защищать, ты должна стать для моего сына незаменимой.
— Незаменимой? — эхом отозвалась Михришах. — Но как, если моё тело бесплодно?
— Аллах даёт детей не только через чрево, — валиде покачала головой. — Ты должна стать его покоем. Его разумом. Его тихой гаванью. Бану — это огонь и страсть. Но когда наступает утро, когда империя давит на плечи, когда янычары бунтуют, а визири плетут интриги — мужчина идёт не к огню. Он идёт к воде. Он идёт туда, где тихо, где его поймут, где не требуют, а ждут.
Михришах слушала, затаив дыхание.
— Стань для него этой водой, — продолжала Эметуллах. — Узнай его мысли раньше, чем он их выскажет. Управляй его настроением. Будь рядом, когда он устал, когда разбит, когда ему кажется, что весь мир против него. И тогда, клянусь Аллахом, даже если Бану родит ему сто сыновей, его сердце будет принадлежать тебе. А сердце султана — это ключ к трону. Ведь после своей смерти я желаю чтобы именно ты жила в этих покоях.
Михришах медленно кивнула, впитывая каждое слово.
— И помни, — валиде султан сжала её руку с неожиданной силой. — Ты должна стать самой любимой. Не первой — первой может быть любая. А самой любимой. Потому что любимую жену не отправляют в Старый дворец, её не ссылают, её не убивают. Любимая жена правит вместе с мужем, даже если её сын не станет падишахом. Ты поняла меня?
— Да, валиде султан, — твёрдо ответила Михришах. В её глазах больше не было слёз. В них горел холодный, расчётливый огонь.
Эметуллах султан отпустила её руку и откинулась на подушки, довольно прикрыв глаза.
— Ступай. И помни: Бану-хатун — всего лишь ветка на дереве этой династии. А ты должна стать корнем. Корни не видны, но без них дерево падает.
Михришах поднялась, почтительно поцеловала край одеяния валиде султан и выскользнула из покоев. Эметуллах султан проводила её взглядом и тихо пробормотала себе под нос:
— Посмотрим, кто кого... Интриги в гареме не утихают никогда. А я, старая, всё ещё учу молодых уму-разуму.
Свеча догорела. Тени сгустились.
