Прозрачная в тот вечер была паленая, отдавала сивухой и дешевым ацетоном. Она не расслабляла, а наливала конечности свинцовой тяжестью и будила в голове какую-то дурную, склизкую злобу. Мы сидели в покосившемся предбаннике Толяна. Толян — местный, прожженный этой глухоманью, с лицом, похожим на сушеную воблу. Я приехал в эту дыру — деревню на самом краю забытого богом района — всего неделю назад. Купил дом за копейки, хотел тишины. Тишина здесь была. Тяжелая, ватная, с привкусом гнили от торфяников. Разговор зашел о колодце на отшибе, у руин сгоревшей церкви. Местные туда не совались даже днем. Говорили коротко, крестясь и сплевывая: «Улыбающийся там». — Хе-ерня всё это, Толян, — выцедил я, чувствуя, как дешевый спирт выжигает остатки здравого смысла. — Сказки, чтоб мародеров пугать. Толян посмотрел на меня мутным, но серьезным взглядом. В тусклом свете лампочки его зрачки казались неестественно большими.
— Не ходи туда, Миха. Дед Егор в девяностом посмотрел. Месяц по деревне тенью ход