Утро встало морозное, ясное. Солнце поднялось над белыми крышами и заиграло на снегу тысячами искр, да так ярко, что глазам больно. Марфа поднялась затемно, помогла жене председателя управиться по хозяйству, а сама все думала о том, что сегодня начнется самое главное — первый венец ее нового дома.
Утро четвертого дня после пожара выдалось тихим, но морозным до звона. Воздух стоял прозрачный, и даже дым из труб поднимался в небо прямыми столбами, не колеблясь. Марфа проснулась затемно, долго лежала на теплой печи, слушая, как посапывает Ванятка, и думала о том, что сегодня начнется самое главное.
Когда она пришла на пепелище, там уже вовсю кипела работа. Дядя Гриша с Иваном Кузьмичом размечали бревна, прикидывая, как лучше положить первый венец. Дед Матвей сидел на чурбаке, курил и командовал, не повышая голоса. Мужики таскали бревна, укладывали их на подкладни — толстые плахи, которые должны были защитить нижний венец от сырости.
— Первое бревно — самое главное, — говорил дядя Гриша, примериваясь топором. — Если криво положишь, потом весь дом перекосится.
— Ты уж постарайся, Григорий, — кивнул дед Матвей. — Ты у нас один такой мастер, хоть и без руки.
Дядя Гриша усмехнулся в усы, поплевал на ладонь и взялся за топор. И правда, работал он чисто: одним движением отесывал комель, подгонял бревно к бревну так, что щелей не оставалось. Марфа засмотрелась, забыв про свои бабьи дела.
— Марфа! — окликнула ее тетя Дуня. — Ты чего встала? Давай к костру, картошку чистить. Мужики скоро завтракать сядут.
Она послушно пошла к костру, где уже собрались бабы. Клавдия, Агафья, Настасья и еще две женщины из дальних домов — все пришли помогать. Агафья была сама не своя: глаза красные, видно, ночью плакала.
— Ты чего? — спросила тетя Дуня.
— Да Егор мой... — Агафья махнула рукой. — С утра встал, костыли приспособил и поперся к кузнецу. Протез чинить. Говорит, без дела сидеть не могу. А как он чинить будет? Там же дерево треснуло, его только новый делать.
— Ничего, — успокоила Настасья. — Петрович мужик умелый, что-нибудь придумает. Он еще с войны протезы точил, у него опыт.
И правда, через час появился Егор. Шел медленно, опираясь на костыли, культя была обмотана тряпками, но на лице — довольная улыбка.
— Петрович скобами стянул, — сказал он, подойдя к костру. — Говорит, на неделю хватит, а там новый сделает. Я сегодня буду на подхвате.
— Какой на подхвате! — накинулась на него Агафья. — Сидел бы дома!
— Цыц, баба, — отрезал Егор без злобы. — Дело есть дело.
Он присел на чурбак, протянул руки к огню. Пальцы у него были синие от холода, хотя шел всего ничего. Агафья вздохнула, налила ему кружку горячего чая, сунула кусок хлеба с салом. Егор ел молча, поглядывая на мужиков, которые уже начали класть первое бревно.
А работа шла. Восемь человек, кряхтя и матерясь, подняли тяжеленную сосну, уложили ее на подкладни. Дядя Гриша примерился, стукнул топором раз, другой — и бревно легло ровно, как влитое.
— Боже благослови! — перекрестился дед Матвей.
Все, кто был на стройке, бабы и мужики, тоже перекрестились. Марфа стояла в стороне и чувствовала, как по щеке ползет слеза. Она смахнула ее рукавицей, чтобы никто не заметил.
К обеду положили три венца. Бревна ложились плотно, дядя Гриша не давал спуску ни себе, ни другим. Иван Кузьмич пилил, Фрол с Павлом подавали, Семен конопатил щели мхом, который дед Матвей запас еще с осени. Мох лежал в мешках, сухой, пахучий, и когда его забивали в пазы, казалось, что пахнет лесом, летом, жизнью.
— Эх, хорошо идет! — крякнул дед Матвей, оглядывая сруб. — Еще неделя — и стены будут.
— А крыша? — спросила Марфа, подошедшая с ведром горячей воды.
— А крышу потом. Сначала стены, потом стропила, потом тес. Ты, Марфа, не торопи события. Дом — дело долгое.
Она кивнула, но в душе заныло: неделя, две, месяц... Где все это время жить? У председателя хорошо, но не век же сидеть на шее. Настасья добрая, но у самой забот полон рот.
Вечером, когда стемнело и работа прекратилась, Марфа пошла проведать детей. Сначала зашла к бабе Шуре — там жили Катя с Машей. Старуха встретила ее приветливо, усадила за стол, налила чаю с мятой.
— Хорошие у тебя девки, Марфа, — сказала баба Шура, поглядывая на спящих на печи девочек. — Помогают мне, и не ссорятся. Катя вон носки мне штопать помогла, Маша пол подмела. Растут помощницы.
У Марфы отлегло от сердца. Потом пошла к деду Матвею — там жил Колька. Дед Матвей встретил ее на пороге:
— Спит парень. Намаялся за день, с мужиками все ходил, смотрел. Говорит, тоже плотником станет. Хороший у тебя сын, Марфа. В отца пошел.
Она и оттуда вышла с легким сердцем. Оставался Ванятка у Настасьи. Маленький, самый больной, самый беспокойный. Ванятка с осени кашлял, и Марфа боялась, как бы мороз его не доконал.
В председательском доме горел свет, пахло щами. Ванятка сидел на лавке, укутанный в платок, и строгал ножиком палочку.
— Мама! — закричал он, увидев Марфу, и кинулся к ней.
Она подхватила его на руки, прижала к себе, чувствуя, как колотится маленькое сердечко.
— Ты чего не спишь, сынок?
— Ждал тебя.
Настасья вышла из-за перегородки:
— Весь вечер тебя ждал. Я уж и сказку рассказывала, и молока давала — нет, не засыпает без тебя.
Марфа села на лавку, посадила Ванятку на колени. Он прижался к ней и сразу задремал, согревшись.
— Тяжело тебе, Марфа, — тихо сказала Настасья, присаживаясь рядом. — Я понимаю.
— Ничего, — ответила Марфа, глядя в огонь печи. — Лишь бы дети живы были, а остальное переживем.
— Переживете, — кивнула Настасья. — Вон мужики как стараются. Такой дом отгрохают — залюбуешься. А весной и печь сложат, и хозяйство обзаведете. Главное — терпение.
Марфа слушала и верила. Верила, потому что другого выхода не было. Потому что если не верить, то как жить дальше?
Ночью ей приснился Петр. Стоял в дверях, молодой, каким уходил на фронт, в гимнастерке, без шапки. Смотрел на нее, на детей, что спали рядом, и улыбался.
— Ты не бойся, Маруся, — сказал он. — Я с тобой. Я всегда с тобой.
А потом исчез, и Марфа проснулась. За окном было еще темно, но петухи уже орали на всю деревню, возвещая новый день. Она полежала немного, глядя в потолок, потом встала, умылась ледяной водой из ведра, оделась и пошла на стройку.
Солнце еще не взошло, но на пепелище уже горел костер. У огня грелся дядя Гриша. Он сидел на чурбаке и курил, глядя на начатый сруб.
— Рано ты, дядя Гриша, — сказала Марфа, подходя.
— Не спится, — ответил он. — Думаю, как лучше углы рубить. Чтобы и тепло, и крепко.
Она присела рядом на корточки, протянула руки к огню. Мороз щипал щеки, но от пламени шло такое живое тепло, что казалось, никакой холод не страшен.
— Дядя Гриша, — спросила она тихо, — а ты зачем все это делаешь? Ну, для меня?
Он долго молчал, потом повернулся, посмотрел на нее внимательно:
— А ты зачем мою Дуню в больнице навещала, когда я в госпитале лежал? Зачем детей ее кормила, пока она за мной ухаживала? Зачем?
Марфа пожала плечами:
— Так соседи же.
— Вот и я про то же. Соседи. Мы тут все одной веревкой связаны. Война научила: один погибнет, а вместе — выживем.
Он затянулся, выпустил дым:
— Ты не думай, Марфа. Все будет хорошо. Мы тебя не бросим.
И в этот момент взошло солнце. Красное, огромное, оно выкатилось из-за леса и осветило сруб, костер, дяду Гришу, заснеженную деревню. И Марфа вдруг поняла, что правда — все будет хорошо. Потому что есть на свете Нижний Лог, и есть люди, которые не дадут пропасть.
А на стройку уже шли мужики — кто с топором, кто с пилой, кто с ломом. И новый день начинался с новой надеждой.
***
Неделя пролетела как один день. Сруб поднялся уже до оконных проемов, и дядя Гриша с Иваном Кузьмичом прикидывали, где делать перерубы для косяков. Мужики работали от темна до темна, бабы кормили, поили, грели у костра. Мороз стоял под тридцать, но работа шла споро: топоры звенели, пилы пели, и над стройкой стоял густой пар от разгоряченных тел.
Марфа почти не отходила от костра, но каждый раз, когда выдавалась свободная минута, подходила к срубу, гладила ладонью шершавые бревна, вдыхала смолистый запах сосны. Ей всё не верилось, что этот дом — для неё. Что скоро здесь будет печь, пол, окна, что дети будут спать на полатях, а не по чужим углам.
Ванятка прихворнул. С вечера закашлял, а к утру пятого дня поднялась температура. Марфа напоила его молоком с мёдом, укутала в тулуп и оставила на печи под присмотром Настасьи, а сама убежала на стройку — нельзя было оставлять мужиков без обеда.
— Ты не переживай, — сказала Настасья. — Я за ним пригляжу. У меня у самой трое было, знаю, как с такими управляться.
Но Марфа переживала. Ванятка был самый слабенький, родился в сорок седьмом, когда Петр уже еле дышал после ранений, и молока у Марфы было мало. Выкормила козьим, но парень рос хилым, то и дело болел.
В тот день на стройку пришёл Михей. Мужик лет сорока, неприметный, вечно пьяный, живший один на краю деревни в покосившейся избе. В колхозе он числился, но работал спустя рукава, больше пил да скандалил. Бабы его не любили, мужики сторонились. Пришёл он не помогать, а так, поглядеть, языком почесать.
— Ишь ты, — сказал он, обходя сруб и постукивая палкой по бревнам. — Лес-то какой хороший. Сухой, звонкий. Не иначе как казённый?
Дед Матвей насторожился. Он сидел на чурбаке и курил, но глаз с Михея не спускал.
— Мой лес, — ответил он спокойно. — Ещё с сорокового года заготовленный. Для моста, да мост тот не понадобился.
— А документы? — Михей прищурился. — Нынче за такое знаешь что бывает? Самовольная порубка — срок.
— Какая порубка, Михей? — вмешался дядя Гриша, опуская топор. — Лес два года как срублен, лежал штабелями. Хочешь сказать, я его не узнаю? Я сам его с дедом Матвеем валил.
— Мало ли что, — буркнул Михей, но отошёл.
Однако Марфа заметила, как он долго смотрел на сруб, что-то прикидывая в уме. Сердце её тревожно ёкнуло.
К вечеру того же дня, когда мужики уже собирались расходиться, на дороге со стороны райцентра показались сани. В них сидели двое: возница и человек в шинели и меховой шапке. Сани остановились у председательского дома. Из саней вышел невысокий коренастый мужчина с портфелем и направился в избу.
Через полчаса Степан Ильич вышел на крыльцо, лицо у него было хмурое. Он быстрым шагом направился к стройке, где ещё догорал костёр.
— Мужики, — сказал он глухо. — Беда. Приехал уполномоченный из района, товарищ Бурмистров. Говорит, поступил сигнал о незаконной порубке колхозного леса.
— Какой порубке?! — вскинулся дядя Гриша. — Лес деда Матвея, личный!
— А документы? — спросил Степан Ильич, глядя на Матвея. — Есть у тебя бумаги на тот лес?
Дед Матвей помрачнел, засопел трубкой.
— Какие бумаги, Стёпа? В сороковом году я его заготавливал для моста, по разрешению сельсовета. Разрешение было устное, от председателя тогдашнего. А тот председатель давно помер. Бумаги, может, и были, да где они сейчас?
— Плохо дело, — вздохнул Степан Ильич. — Уполномоченный требует прекратить стройку до выяснения.
— Как прекратить?! — Марфа вскочила, побледнев. — Степан Ильич, нельзя! Дети по чужим углам, зима на дворе...
— Понимаю, Марфа, — он развёл руками. — Но закон есть закон. Завтра утром будет разбирательство.
Михей, который всё это время торчал неподалёку, довольно усмехнулся и, ни слова не говоря, поплёлся к своей избе. Всё стало ясно.
Ночь Марфа не спала. Ванятка метался в жару, кашель разрывал грудь. Настасья поила его отваром мать-и-мачехи, прикладывала тёплые компрессы. Марфа сидела рядом, гладила сына по голове и думала о том, что завтра решается судьба их дома. И если стройку остановят, если лес опечатают — всё пропало.
Утром она, оставив Ванятку на Настасью, побежала к деду Матвею. Там уже собрались мужики. Дед Матвей рылся в сундуке, выбрасывая на пол старые тряпки, газеты, фотографии.
— Должна быть бумага, — бормотал он. — Председатель Семён Петрович давал мне справку, что лес для моста разрешён. Я её в шкатулку положил...
— Может, в чулане? — подсказал Егор, пришедший на костылях.
— Всё обыскал.
Марфа смотрела на эти поиски и понимала: если бумага не найдётся, дом не достроят. А у неё четверо детей, и зима только началась.
В это время в избу вошёл Степан Ильич:
— Товарищ Бурмистров уже на стройке. Требует объяснений. Пошли, мужики.
Все вышли. На пепелище, возле недостроенного сруба, стоял уполномоченный — молодой ещё, лет тридцати, с жёстким взглядом. Рядом с ним переминался Михей, видимо, вызванный как свидетель.
— Значит, так, — начал Бурмистров, оглядывая собравшихся. — Мне поступила информация, что здесь ведётся самовольное строительство с использованием колхозного леса. Прошу представить документы на лесоматериалы.
— Товарищ уполномоченный, — выступил вперёд дед Матвей. — Лес этот мой личный. Заготовлен в сороковом году по разрешению председателя сельсовета Семёна Петровича Кондратьева, царствие ему небесное. Разрешение было, но бумага, видать, затерялась.
— Акт о выделении леса должен быть, — строго сказал Бурмистров. — Без него лес считается бесхозным, а значит, принадлежит государству. Стройку придётся остановить, материалы опечатать до выяснения.
— Да как же так? — ахнула тётя Дуня. — Люди старались, мороз, дети у Марфы по углам...
— Закон для всех один, — отрезал уполномоченный.
Марфа стояла ни жива ни мертва. В голове стучало: «Неужели всё? Неужели зря?»
И тут вдруг Егор, опираясь на костыль, шагнул вперёд и всмотрелся в лицо Бурмистрова.
— Товарищ уполномоченный, а вы случайно не с Волховского фронта будете?
Бурмистров удивлённо поднял бровь:
— Был там. А что?
— Я тоже, — сказал Егор. — В сорок втором, под Мясным Бором. В той самой войне.
Бурмистров изменился в лице. Он всмотрелся в Егора, в его культю, в костыли, и вдруг глаза его потеплели.
— Погоди... Егор? Егор Зимин? Мы же вместе в окружении были! Я тебя помню, ты меня из-под огня тащил, когда меня ранило! А я думал, ты погиб...
— Живой, — усмехнулся Егор. — Вот только ногу оставил.
Уполномоченный шагнул к нему, обнял. Мужики переглянулись.
— Ну, брат, — сказал Бурмистров, отстраняясь и вытирая глаза. — Не ожидал. Сколько лет прошло, а я тебя каждый раз вспоминаю.
Они отошли в сторону, поговорили. Потом Бурмистров вернулся к остальным, но взгляд его был уже другим.
— Ладно, — сказал он. — Раз такие дела... Егор за тебя поручился, дед Матвей. Да и сам вижу: люди не для наживы стараются, а по совести. Но бумагу всё равно нужно восстановить. Я даю неделю. Найдите документ или свидетелей, кто подтвердит, что лес ваш. А стройку пока не останавливайте.
Михей, услышав такое, попытался было возразить, но Бурмистров так глянул на него, что тот сразу притих и заспешил прочь.
— Спасибо вам, товарищ Бурмистров, — поклонилась Марфа, еле сдерживая слёзы.
— Не за что, — ответил он. — Это я Егору спасибо скажи. Таких людей, как он, мало осталось.
Он ещё раз обнял Егора, сел в сани и уехал. А на стройке словно вздохнули свободно. Мужики зашумели, заговорили, кто-то хлопнул Егора по плечу. Егор стоял, опираясь на костыли, и улыбался.
— Ну что, — сказал дед Матвей. — Бог даст, и бумагу найдём. А пока — работать!
Марфа подошла к Егору, взяла его за руку:
— Егор, спасибо тебе. Ты не представляешь, что сейчас сделал.
— Пустое, — отмахнулся он. — Я ж помню, как ты моей Агафье помогала, когда я в госпитале лежал. Мы ж свои, Марфа. Свои.
К вечеру Ванятке стало легче. Температура спала, кашель поутих. Марфа сидела рядом, гладила его по голове и шептала благодарственную молитву.
А дед Матвей всё шарил по сундукам. И наконец, уже за полночь, нашёл: в старой книге, среди пожелтевших страниц, лежала та самая справка, подписанная председателем сельсовета и заверенная печатью. Бумага чудом сохранилась, хоть и выцвела.
— Есть! — закричал он, выбегая на крыльцо. — Нашёл!
И вся деревня, уже спавшая, услышала этот победный крик. А в небе, как и в ту ночь, ярко горели звёзды, и одна из них, самая крупная, словно подмигивала: всё будет хорошо.
***
После истории с уполномоченным стройка пошла еще быстрее. Мужики словно чувствовали, что надо спешить, что зима не вечна, но и морозы не отпустят просто так. К середине января сруб поднялся до самого верха — положили последние венцы, и теперь дядя Гриша с Иваном Кузьмичом прикидывали, как ставить стропила.
Но в доме Марфы случилась новая беда. Ванятка, который вроде пошел на поправку, к вечеру двенадцатого января снова затемпературил. Да так, что Марфа, приложив ладонь к его лбу, отдернула руку — такой жар был у сына.
— Настасья, — позвала она тихо, чтобы не разбудить председателя с женой, спавших за перегородкой. — Глянь-ка, что с ним.
Настасья зажгла керосиновую лампу, подошла к печи, где лежал Ванятка. Мальчик метался, что-то бормотал, дышал часто и тяжело, с хрипами.
— Плохо дело, Марфа, — сказала Настасья, послушав грудь ребенка. — Воспаление легких, похоже. Надо фельдшера звать.
— Какого фельдшера? — испугалась Марфа. — До райцентра сорок верст, в такую метель не доедешь.
— А у нас свой есть, — ответила Настасья. — Павел Сергеевич, на другом конце деревни живет. Он в войну санинструктором был, после ранения сюда приехал. Лечит людей, чем может. Правда, он не врач, а фельдшер, но опыта много.
Марфа схватила тулуп и бросилась к двери, но Настасья остановила:
— Куда ты? Мужиков пошли. Сама в метель не дойдешь, заметет.
Разбудили Степана Ильича. Он, не мешкая, оделся и вышел на улицу. А там ветер выл так, что света белого не видно — метель разыгралась нешуточная. Но председатель только махнул рукой и пошел, согнувшись почти пополам, пробиваясь сквозь снежную круговерть.
Марфа осталась у печи. Она меняла на лбу Ванятки тряпицы, смоченные холодной водой, поила его отваром ромашки, но жар не спадал. Мальчик метался, звал отца, которого никогда не знал, и Марфа кусала губы, чтобы не разреветься.
— Господи, — шептала она. — За что мне это? Петра забрал, дом спалил, теперь сына хочешь забрать? Не дам! Слышишь, не дам!
Через час, показавшийся вечностью, дверь распахнулась, впуская клубы морозного пара и снега. Вошел невысокий сутулый мужчина в солдатской шинели поверх ватника, с заиндевевшими усами и бородой. За ним — Степан Ильич, весь белый, как леший.
— Где больной? — спросил мужчина, стряхивая снег с шапки.
Марфа указала на печь. Фельдшер — а это был Павел Сергеевич — подошел, скинул шинель, вымыл руки ледяной водой из ведра и присел рядом с Ваняткой. Долго слушал его грудь самодельной деревянной трубочкой, щупал живот, заглядывал в горло. Потом выпрямился, лицо у него было хмурое.
— Двустороннее воспаление, — сказал он глухо. — Запустили, мать. Раньше надо было звать.
— Я думала, пройдет, — прошептала Марфа, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Лечить будем, — отрезал Павел Сергеевич. — Есть у меня пенициллин, две ампулы. Для такого случая берег. Но это не все. Банки ставить надо, горчичники, жар сбивать. И молиться, мать, молиться.
Он достал из своей сумки пузырьки, ампулы, шприц — многоразовый, стеклянный, который прокипятил в кружке на печи. Марфа смотрела, как он ловко набирает лекарство, как втыкает иглу в худенькую попку Ванятки, и сердце разрывалось от жалости и надежды.
— Теперь банки, — скомандовал фельдшер. — У тебя есть?
Марфа кивнула. У Настасьи нашлись старые медицинские банки, еще довоенные. Павел Сергеевич поставил их Ванятке на спину, укутал мальчика в одеяло и велел не трогать два часа.
— Я останусь до утра, — сказал он. — Если кризис не наступит, ничего не поможет.
Ночь тянулась бесконечно. Фельдшер сидел у печи, курил самокрутку за самокруткой, пил крепкий чай, который варила Настасья, и рассказывал о войне. Оказалось, он прошел Сталинград, Курскую дугу, дошел до Берлина, но под конец войны получил тяжелую контузию и осколок в спину. Домой вернулся, а там ни жены, ни детей — бомбежкой убило. Вот и осел в Нижнем Логе, лечит людей, скотину, всех подряд.
— Я много смертей видел, — говорил он, глядя на огонь. — На фронте. Там быстро учишься отличать, кто выживет, а кто нет. Ванька твой — боец. Бороться будет.
Под утро Ванятка вдруг затих. Марфа кинулась к нему — мальчик лежал бледный, потный, но дышал ровнее, и жар, кажется, спал. Павел Сергеевич подошел, послушал, пощупал пульс и выдохнул:
— Кризис миновал. Выкарабкается. Теперь кормить, поить, беречь. Месяц не выносить на улицу. И запомни, мать: с легкими шутки плохи. В другой раз не доводи.
Марфа упала на колени перед ним, хотела поцеловать руку, но он отдернул:
— Ты что, с ума сошла? Я свое дело делаю. Ступай, отдохни, а я посижу еще.
Но она не могла уснуть. Сидела рядом с Ваняткой, гладила его по голове и слушала, как за окном затихает метель. К утру выглянуло солнце, и на белом снегу заиграли розовые отсветы.
Павел Сергеевич собрался уходить. Марфа сунула ему узелок с салом и хлебом, но он отмахнулся:
— Не надо. У меня свое есть. Ты лучше мужикам скажи, пусть заходят, если что. Я всегда рад помочь.
И ушел, проваливаясь в снег, маленький, сутулый, но такой надежный.
В тот же день Марфа впервые за долгое время пошла на стройку — оставила Ванятку на Настасью и пошла, чтобы хоть чем-то помочь. Мужики уже ставили стропила. Сруб стоял высокий, крепкий, пахло смолой и свежим деревом.
— Марфа, гляди! — крикнул дядя Гриша с крыши. — Твой дом! Скоро под крышей будет!
Она смотрела и не верила. Еще месяц назад здесь было пепелище, а теперь поднимаются стены, в которых будут жить ее дети, ее внуки, может быть, правнуки. И все это — благодаря людям, которые не прошли мимо.
Вечером она зашла к тете Дуне — проведать Катю и Машу. Девочки сидели за столом и учились вышивать — тетя Дуня показывала им, как делать ровные стежки. Катя, серьезная, сосредоточенная, выводила красной ниткой какой-то узор. Маша, помладше, то и дело колола палец и дула на него, но не бросала.
— Мама! — закричали они, увидев Марфу, и повисли на ней.
Она обняла обеих, расцеловала, посадила на колени. Тетя Дуня смотрела и улыбалась.
— Хорошие у тебя девки, Марфа. Умницы. Катя мне по хозяйству помогает, за водой ходит, Маша за курами следит. Не дети, а золото.
— Спасибо тебе, Дуня, — сказала Марфа. — Век не забуду.
— Да будет тебе, — отмахнулась та. — Мы ж свои.
Потом Марфа пошла к деду Матвею — там жил Колька. Дед Матвей встретил ее на пороге, провел в избу. Колька сидел за столом и что-то строгал ножом.
— Мам, гляди! — он показал деревянную лошадку, почти готовую, с гривой и хвостом из мочала. — Это я для Ваньки делаю. Кони у меня хорошо получаются, дед Матвей научил.
Марфа взяла лошадку, повертела в руках — теплая, гладкая, живая. Ванятка обрадуется.
— Молодец, сынок, — сказала она, гладя его по голове. — Ванька болеет, ему такая игрушка в самый раз.
Колька нахмурился:
— А что с ним? Поправится?
— Поправится, — твердо сказала Марфа. — Фельдшер хороший был, лекарство дал. Теперь будет здоров.
Колька кивнул и снова взялся за нож. А дед Матвей подсел к Марфе:
— Ты не переживай, Марфа. Все будет хорошо. Дом скоро достроим, детей соберешь под одной крышей. А Ванька оклемается. Павел Сергеевич зря говорить не станет.
Она шла обратно в председательский дом и думала о том, что за этот месяц произошло столько, сколько за всю жизнь не случалось. Пожар, стройка, болезнь сына, и снова стройка. И везде — люди. Соседи, почти чужие еще недавно, а теперь — родные, ближе некуда.
В избе Настасья кормила Ванятку бульоном. Мальчик сидел на печи, бледный, но с румянцем на щеках, и послушно открывал рот.
— Мама! — закричал он, увидев Марфу. — Мне дядя плохой делал укол, а тетя Настя суп дала. Вкусный!
— Дядя хороший, — поправила Марфа, улыбаясь. — Он тебя вылечил.
Она забралась на печь, обняла сына, прижала к себе. И сидела так долго, слушая, как бьется его сердце, как ровно дышит маленькая грудь. За окном снова начиналась метель, но в избе было тепло, и Ванятка был жив, и это главное.
А на стройке, под вой ветра, дядя Гриша с Иваном Кузьмичом доделывали стропила. Степан Ильич привез из райцентра толь для крыши — достал по знакомству, выменял на колхозное зерно. Работа не останавливалась ни на день, даже в метель. Потому что дом должен был быть готов к тому дню, когда Марфа с детьми въедет в него. И этот день приближался.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: