Миска с маринадом хлопнулась о крыльцо, рассол потёк по ступенькам, куски свинины разлетелись по свежевымытым доскам. Марина стояла с телефоном в одной руке и пустой миской в другой — перечитывала сообщение от сестры: «В субботу к девяти утра у меня. Привези свой мангал, маринуй на двадцать человек, и Кирюшу с Полиной заберёшь на весь день, я не разорвусь. Ты же всё равно на даче сидишь, тебе не сложно».
Не вопрос. Не просьба. Расписание.
Марина села на ступеньку, прямо в лужу рассола, и набрала мужа.
— Серёж, ты сейчас сядешь. Алла опять.
— Что, мангал?
— Мангал, дети, мясо на двадцать человек. В субботу. К девяти. У неё.
Серёжа помолчал секунду.
— Мы же стол накрываем. У нас Петровы едут, я грядки доделываю, ты же сама три дня маринад готовила.
— Ну вот.
***
Алла — старшая. На четыре года старше. В детстве эта разница казалась пропастью, а сейчас, когда обеим хорошо за сорок, вроде бы и не должна ничего значить. Но значила. Алла всегда шла первой: первая — в институт, первая — замуж, первая родила. И — главное — первая получила от родителей.
Коттедж в Малаховке. Двухэтажный, участок двенадцать соток, гараж на две машины. Родители купили в две тысячи пятом — отец продал гараж на Рязанке и снял вклад, который откладывал с девяносто восьмого. Алле тогда было тридцать, она только развелась с первым мужем, и мать решила: «Алочке нужна стабильность, у неё дети».
Марине тогда было двадцать шесть. Она работала медсестрой в поликлинике, снимала однушку в Люберцах и мечтала хотя бы про ипотеку заговорить. Но мать отрезала: «Ты молодая, ещё заработаешь. А Алла одна с двумя детьми, ей тяжелее».
Марина заработала. Через восемь лет они с Серёжей взяли участок шесть соток в Ступинском районе — полтора часа от Москвы без пробок, а с пробками — все три. Дом строили сами: Серёжа клал каждый блок, Марина шкурила, красила, таскала. Дом получился небольшой, одноэтажный, но свой. Тёплый. С верандой, на которой стоял тот самый мангал — чугунный, тяжеленный, купленный за восемнадцать тысяч на Серёжин день рождения.
Алла этот мангал прозвала «золотым».
— Восемнадцать тысяч за железку, — сказала она в прошлом году, когда приезжала с детьми на шашлыки. — Серёж, ты бы лучше забор нормальный поставил.
Серёжа промолчал. Марина тоже. Забор у них стоял из профнастила — ровный, аккуратный. Но для Аллы забор без кирпичных столбов — это «ненормальный».
***
В среду вечером Алла написала снова. На этот раз — в общую группу в «Вайбере», где были мать, отец, Алла, Марина и Аллин второй муж Олег.
«Девочки, мальчики. В субботу Первомай у нас. Мариша привезёт мангал и займётся детьми, Олег закупает мясо, мама печёт шарлотку. Папа — за напитками. Всё, расходимся».
Марина прочитала — уши загорелись. Вот это «расходимся» — фирменное Аллино. Распределит всех, как бригадир на стройке, и закроет тему. Попробуй возрази — сразу скандалистка.
Мать тут же ответила: «Хорошо, Алочка, я испеку две».
Отец поставил большой палец.
Марина положила телефон экраном вниз и пошла поливать рассаду. Руки тряслись — залила один ящик с помидорами так, что земля поплыла.
— Серёж, — позвала она с веранды. — Я не поеду.
Он вышел с шуруповёртом, посмотрел на неё.
— Правильно.
— Она же скандал устроит.
— Устроит. И что?
Марина написала в общую группу коротко: «Алла, спасибо за приглашение, но у нас свои планы на субботу. Приезжайте к нам, если хотите».
Ответ пришёл через двенадцать минут. Но не от Аллы.
***
Позвонила мать — как всегда, вовремя.
— Марина, ты что устраиваешь?
— Мам, у нас гости. Мы стол накрываем. Я три дня маринад делала.
— Какой маринад, Марина? Алла ради всех старается, дом готовит, а ты упёрлась. У тебя шесть соток и сарай, а у неё — дом нормальный, всем места хватит.
Вот оно. «Шесть соток и сарай». Марина стиснула телефон.
— Мам, мы этот «сарай» пять лет строили. Своими руками. Никто нам ничего не покупал.
— Опять начинаешь? Алле тогда тяжело было, ты же знаешь. Двое детей, развод.
— Мам, мне тоже было тяжело. Я в двадцать шесть лет в съёмной однушке жила и в поликлинике за восемнадцать тысяч работала. Никто мне коттедж не покупал.
— Марина, не начинай про деньги, это некрасиво.
Марина хотела сказать много чего. Что в две тысячи восьмом попросила у родителей триста тысяч на первый взнос по ипотеке — а отец ответил: «Денег нет, всё ушло на Аллин ремонт». Что «Аллин ремонт» обошёлся в миллион двести — итальянская плитка в ванную и кухня из массива. Что она тогда проплакала два вечера, а потом молча устроилась на вторую работу — санитаркой в стоматологию, по вечерам. Два года на двух работах, чтобы накопить на первый взнос самой.
Но сказала только:
— Мам, я не приеду. Приезжайте к нам.
Мать положила трубку.
***
В четверг Алла позвонила сама.
— Мариш, ты чего обиделась? Я же нормально написала.
— Алла, ты не написала. Ты распорядилась. Мангал привези, детей забери, мясо маринуй. Это не приглашение, это наряд на работу.
— Ну ты прямо как маленькая. Ну кто, если не ты? У меня двадцать человек, Олег работает до пятницы, я одна не вывезу. Ты же всё умеешь, ты лучше всех маринуешь.
— Алла, у меня свои гости.
— Какие гости? Петровы? Ну перенесите. Серьёзно, это Первомай, семья важнее.
Марина глубоко вдохнула.
— Алла, семья — это когда обе стороны. Ты ни разу за десять лет не приехала ко мне просто так. Ни разу. Приезжала два раза — оба раза с детьми. Оба раза я их кормила, развлекала, а ты сидела на веранде и говорила, что у нас «тесновато».
— Ну а что, неправда? У вас одна комната и веранда.
— У нас дом и участок, который мы сами построили. А у тебя — коттедж, который родители купили. И ты мне ещё говоришь, что я «на даче сижу».
— Мне родители помогли, потому что у меня ситуация была.
— У всех ситуация, Алла. У меня тоже была. Только мне никто не помогал.
Алла замолчала. Потом сказала тихо и зло:
— Знаешь что, Марина? Ты завидуешь. Всю жизнь завидуешь. И дому, и тому, что родители меня больше любят. Поэтому и сидишь в своём Ступино и всех к себе тащишь — чтобы показать, какая ты страдалица.
Марина повесила трубку.
***
В пятницу Алла написала в общую группу длинное сообщение. Марина читала, сидя на веранде, пока Серёжа прибивал полку для рассады.
«Дорогие все. Хочу сказать, что мне очень больно. Я стараюсь для семьи, готовлю праздник, а Марина отказывается приехать. Не просто отказывается — обвиняет меня в том, что родители мне когда-то помогли. Как будто я виновата, что у меня была тяжёлая ситуация. Я не просила этот дом — мне его дали, потому что я была одна с двумя детьми. Марина считает, что это несправедливо. Может быть. Но это не повод портить семье праздник. Мне обидно и я устала. Я просто хотела, чтобы все были вместе».
Мать тут же написала: «Марина, позвони сестре, помиритесь. Хватит ссориться из-за ерунды».
Отец написал: «Девочки, давайте без скандалов».
Олег, как обычно, молчал.
Марина сидела и смотрела на экран. Потом открыла галерею и долго листала. Нашла. Скриншот переписки с Аллой от две тысячи шестнадцатого. Тогда Марина лежала после операции — удаляли кисту, плановая, но всё равно страшно. Она написала Алле: «Алла, можешь в субботу подвезти Серёжу ко мне в больницу? У него машина в ремонте, а на электричке полтора часа». Алла ответила: «Мариш, у меня свои дела. Такси вызовите, не маленькие. Твои проблемы — не мои проблемы».
Марина отправила скриншот в общую группу. Без комментариев.
И написала одну строчку: «Моя дача открыта для гостей. Не для прислуги. Кто хочет — приезжайте, мангал горячий, стол накрыт».
Мать прочитала. Ничего не ответила. Отец тоже.
Алла вышла из группы.
***
Суббота. Первое мая. Марина встала в шесть. Серёжа уже возился во дворе — ставил раскладной стол, купленный на распродаже в «Лемане» за две тысячи триста. Марина вынесла скатерть — не новую, а ту, которую она десять лет назад вышивала крестиком по краям, когда ещё жили на съёмной квартире и телевизор ловил три канала.
К одиннадцати приехали Петровы — Лена и Витя, соседи по участку. Витя притащил удочки, хотя до речки было двадцать минут ходу. Каждый год он говорил «в этот раз точно порыбачу» — и каждый раз не доходил. Лена привезла два лотка клубники — раннюю, тепличную, по четыреста рублей за штуку.
— Дорогая, зараза, — сказала Лена, выставляя лотки на стол. — Но Первомай же.
Серёжа растопил мангал. Тот самый — «золотой», чугунный, восемнадцать тысяч. Марина достала мясо, которое мариновала три дня, — свинину в луке с кефиром, бабушкин рецепт. Когда угли побелели, разложила шампуры и села на скамейку.
Тихо было. Скворцы заходились как оглашённые. Мясо шипело. Лена рассказывала про невестку, которая кормит внука безглютеновой кашей по триста рублей за пачку. Марина слушала вполуха и думала: хорошо. Вот так — хорошо.
Телефон лежал в доме, на тумбочке. Она нарочно его туда убрала.
***
К трём позвонил отец. Серёжа принёс телефон на улицу. Марина по его лицу сразу поняла — что-то случилось.
— Пап?
— Марин, тут такое дело. У Аллы скандал.
Оказалось, к Алле на Первомай приехала крёстная — тётя Валя. Мамина школьная подруга, крестила обеих сестёр. Женщина крепкая, из тех, кто в очереди в поликлинике наводит порядок одним взглядом. Семьдесят два года, а голос — через два участка слышно.
Тётя Валя приехала, увидела стол на двадцать человек — и спросила: «А Маринка где?»
Алла отмахнулась: «Не приехала. Обиделась на пустом месте».
Тётя Валя поглядела на неё поверх очков.
— А мне Маринка вчера звонила. И переписку вашу показала. Ту самую, из шестнадцатого года. Ты ей в больницу такси предложила вызвать, когда у девки операция была. А сейчас мангал её тянешь. Алла, ты совесть-то где держишь — в кладовке рядом с лыжами?
Алла стала объяснять — мол, всё не так, Марина сама обиделась, она просто попросила помочь.
Тётя Валя послушала с минуту. Потом поднялась из-за стола. При всех. При двадцати гостях. При Олеге, который сидел с видом человека, мечтающего провалиться сквозь террасу.
— Алла, я тебя крестила. И Маринку крестила. Я вас обеих с пелёнок знаю. Из младшей ты всю жизнь прислугу делала. Когда удобно — нянька, повариха, грузчик. Когда ей плохо — «твои проблемы не мои проблемы». Родители тебе дом купили, ей — шиш. И ты ещё обижаешься, что она к тебе шампуры не везёт?
Алла покраснела: «Тётя Валя, это семейное дело».
— Семейное? — тётя Валя поправила очки. — Семейное — это когда ты к сестре на шесть соток хоть раз с нормальным подарком заехала. А ты приезжала с детьми, которых она кормила, и с замечаниями, что у неё тесновато. Это не семейное. Это барство.
Отец говорил ровно, но Марина слышала — ему не по себе.
— Пап, а ты что?
— А что я? Я молчал. Тётя Валя правду сказала.
— Почему ты мне это раньше не говорил?
— Потому что мать сказала — не лезь, девочки сами разберутся.
Марина положила трубку и долго сидела на скамейке. Серёжа подошёл, сел рядом. Ничего не спрашивал.
— Серёж, — сказала она. — Мне сорок шесть лет. И отец мне только сейчас впервые сказал, что тётя Валя права.
— Ну вот, — сказал Серёжа. — Не зря скриншот отправила.
***
Но на тёте Вале дело не кончилось.
В воскресенье позвонил Олег. Аллин муж. За все годы — раз пять, может, звонил: поздравить с днём рождения или спросить, как до дачи добраться. А тут — сам.
— Марина, можешь говорить?
— Могу.
— Я скажу одну вещь. Только Алле — ни слова. Она меня убьёт.
Марина перехватила телефон покрепче.
— Коттедж выставлен на продажу. С февраля.
Марина не сразу поняла.
— Какой коттедж?
— Наш. В Малаховке. Алла знает, но делает вид, что не знает. Мы должны два миллиона четыреста. Кредит, который я брал на ремонт крыши, плюс её долг за машину, плюс коммуналка за полгода. Этот дом съедает сто двадцать тысяч в месяц — газ, свет, вода, налог, охрана. Мы не тянем.
Марина молчала.
— Поэтому она и звала двадцать человек, — продолжал Олег. — Последний нормальный Первомай в этом доме. Она понимает, что к осени либо продаём, либо банк начнёт названивать. Хотела всех собрать. Чтобы красиво. Как всегда. Чтобы никто не догадался.
— Олег, а зачем ты мне это говоришь?
Он помолчал. Вздохнул в трубку.
— Потому что тётя Валя при всех её размазала. И она заслужила. Но мне её жалко. Она не со зла. Просто не умеет по-другому. Всю жизнь была старшей и главной, а сейчас всё сыплется, а она не может сказать вслух: «Мне плохо, помогите». Вместо этого — «привези мангал и маринуй».
Марина после этого разговора просидела на крыльце до темноты. Серёже рассказала. Он выслушал и сказал: «Новость, конечно. Но это не твоя проблема».
А Марина думала — а чья? Родители влезут? Мать — возможно. Отец — нет: он сам на пенсии, у них с матерью двушка в Выхино — и всё. Помочь Алле деньгами? У них с Серёжей триста тысяч отложено — на зубы, на ремонт машины, на чёрный день.
***
Во вторник Алла написала в личные сообщения. Не в общую группу — в личку. Первый раз за долгое время.
«Марина, мне надо поговорить. Не по телефону. Можно я приеду?»
Марина долго смотрела на экран. Потом ответила: «Приезжай».
***
Алла приехала в четверг. Одна, без детей, без Олега. Привезла торт — «Прагу» из «Вкусвилла». Марина знала цену, потому что сама такой покупала маме на Восьмое марта.
Марина открыла калитку. Алла стояла в светлой приталенной куртке — Марина помнила, она покупала её года три назад в «Стокманне». Не красилась, и Марина впервые заметила, что у сестры седые корни отросли на три пальца.
— Проходи, — сказала Марина.
Сели на веранде. Марина поставила чайник. Алла положила торт на стол и сложила руки на коленях — как ученица у директора.
— Мариш, я тебе должна сказать.
— Про коттедж?
Алла вскинула голову.
— Олег сказал?
— Сказал.
— Вот гад.
Марина промолчала. Алла потёрла лоб.
— Значит, ты знаешь.
— Знаю.
— И что ты думаешь?
— А что я должна думать, Алла? Ты мне двадцать лет указывала, как жить. Говорила, что мой дом — сарай. Звала нянькой и поварихой. А теперь приехала с тортом — и я должна что?
Алла молчала. Чайник закипел, щёлкнул. Марина встала, заварила чай. Достала две чашки — те самые, с барахолки в Коломне, по двести рублей за пару, с щербинками на ручках.
— Мариш, я не прошу денег, — сказала Алла. — У тебя нет таких денег, я знаю.
— Тогда зачем приехала?
— Потому что тётя Валя права. И ты права. Я это знаю. Просто когда двадцать лет живёшь и тебе все говорят — ты старшая, тебе положено, ты главная — начинаешь верить. А потом оказывается, что коттедж, который купили родители, ты содержать не можешь. Муж набрал кредитов. Дети выросли — и им не до тебя. Кирюша в Питер уехал, звонит раз в месяц. И ты сидишь в этом огромном доме и понимаешь, что одна. А у тебя — дача, муж, скамейка, мангал. К тебе Петровы едут с клубникой. Тебе хорошо. А мне — нет.
Марина слушала. Внутри было странно — не жалость, не злорадство. Что-то среднее. Вроде двадцать лет хотела это услышать, а услышала — и непонятно, куда девать.
— Алла, я не буду делать вид, что ничего не было.
— Я не прошу.
— И жалеть тебя не буду. Ты взрослый человек.
— Знаю.
— Но если ты приехала поговорить нормально — как сестра, а не как начальница, — можешь пить чай.
Алла взяла чашку. Ту, с щербинкой. Отпила.
— Вкусный чай.
— Обычный. «Гринфилд», из «Пятёрочки».
Сидели на веранде и молчали. Не тёплое молчание, не кинематографичное примирение. Две женщины за сорок, которые не знали, что дальше. Двадцать лет обид не запиваются одной чашкой чая — и обе это понимали.
***
В субботу утром Марина вышла в огород. Рассада помидоров вытянулась, надо пересаживать — ещё неделя, и перерастёт. Натянула перчатки, присела у грядки, начала рыхлить.
Телефон пиликнул. Алла: «Мариш, а помидоры когда высаживать? У меня рассада на подоконнике стоит, не знаю что делать. Олег говорит — выкинуть».
Марина фыркнула. Алла и рассада. Двадцать лет в коттедже — ни одной грядки, газон да туи. А теперь, когда дом вот-вот уплывёт, — рассада на подоконнике.
Набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Стёрла. Потом написала: «Не выкидывай. В выходные расскажу».
Закрыла телефон, сунула в карман фартука и взялась за совок. Земля холодная, мокрая, пальцы сразу замёрзли — перчатки тонкие, надо было тёплые надеть.
Марина воткнула совок в грядку и достала первый стаканчик с рассадой.