Петр Прозоров последний раз махнул лопатой, отбрасывая снег от калитки, и остановился перевести дух. Снег в этом году валил знатный – за сутки намело почти по колено. Мужик он был еще крепкий, несмотря на седину в чубе и пятьдесят с хвостиком лет, но работа эта бесконечная – чисти, не чисти, а за ночь опять наметет.
Он оставил под навесом, что пристроен к сараюшке, лопату и метлу, стряхнул с плеч прилипшие снежинки, очистил валенки от снега веничком, спрятанным на крыльце в углу, и вслед за женой вошел в дом.
В избе пахло печеным хлебом и чуть пригоревшими дровами. Анна уже хлопотала у стола, собирая ужин. Петр прошел к рукомойнику, долго тер замерзшие ладони, растирая их до тепла.
– Тёщенька, – задумчиво произнес он, глядя, как вода сбегает с пальцев. – Денег бы столь насыпало, как снега нынче, – пожаловался Петр жене.
– И кто бы тебе насыпал? – рассмеялась Анна, не оборачиваясь от печки.
– Да ладно, это я так, сам знаю: не заработаешь, так никто и не насыплет.
Он вытер руки о висевшее у двери полотенце и присел на лавку, с наслаждением вытягивая уставшие ноги. День выдался тяжелый – возились со сломанным трактором в бригаде, на холоде, пока не закоченели руки. Сейчас бы чего-то жирного, горячего, чтобы нутро согрело.
– А давай-ка сала достанем, – предложил он, предвкушая, как тонко нарежет розоватые ломтики, положит на черный хлеб и прикусит соленым огурцом. – Чего-то захотелось сальца с картошечкой.
Анна наконец обернулась, вытирая руки о фартук, и глянула на него с укоризной.
– Ага, хватился. Нету сала-то.
Петр даже привстал с лавки.
– Как нету? В смысле – нету? Мы ж только на прошлой неделе из деревни привезли.
– Ну, так на прошлой неделе оно и закончилось. Это которое у нас было, ты сам в обед доел, забыл? А остальное у мамы лежит. Еще в прошлый раз, когда к ней заходили, я положила в ее кладовку, чтобы не таскать туда-сюда. Забыл что ли?
Петр наморщил лоб, пригладил пятерней седой чуб, припоминая. И правда, было дело. Заезжали к тёще, Анна занесла какой-то узелок в сени. Он тогда еще подумал – чего это она туда понесла, а не в дом? Но не придал значения. А оно вон оно что – сало.
– Забыл, Анюта, – виновато развел он руками. – Вот как есть запамятовал. Работы много, голова кругом... Чего же ты мне не напомнила?
– А я, думаешь, помнила? – вздохнула Анна. – Сама только что обнаружила, стол в сенцах открыла, хотела огурцов достать, глядь – а там пусто. Я и вспомнила: мать же просила не таскать, пока не просолится как следует, а мы и забыли. Да ладно... Завтра забеги к матери, возьми шмат сала. Добрый такой шмат возьми. Она нам самый лучший припасла, с мясной прожилкой.
Сало у Прозоровых и правда было отменное. И хоть теща Анны, Ефросинья Антиповна, никакой живности не держала давно – годы уже не те, чтобы с поросятами возиться, – сало доверяли солить только ей. И так она умудрялась посолить в свои восемьдесят четыре года, что повара в любом городском ресторане могли позавидовать. Никто не знал того секрета – сколько чеснока, сколько соли, да с какими травами, – а у Ефросиньи выходило не сало, а песня. Таяло во рту, пахло деревней и здоровьем.
Петр представил это сало, и слюна мгновенно наполнила рот. До завтра ждать? Да он сейчас бы съел целый шмат, прямо так, без хлеба.
– Ну, нет, – решительно сказал он, поднимаясь с лавки. – Чего это я буду до завтра ждать? Ночь на дворе, подумаешь. Я мигом, забегу к тёщеньке за салом и назад. Она еще не спит, поди, старушка наша. В девять-то вечера какие сны?
Он уже потянулся к полушубку, висевшему на гвозде у двери.
– Куда ты? – всполошилась Анна. – Темно уже! На дворе мороз, вон собаки воют, а он собрался. Мать, может, уже спит, зачем будить человека?
– Темно, не темно, – Петр ловко вдел руки в рукава, – а сала хочется. И тёща не спит, она всегда допоздна возится. То молитвы читает, то шерсть перебирает. Я мигом, говорю тебе.
Она хотела еще что-то сказать, но только махнула рукой – мужа не переспоришь. Петр уже нахлобучил шапку-ушанку, намотал шерстяной бабушкин платок поверх воротника, чтобы не задувало, и шагнул за порог.
Мороз ударил в лицо, защипал ноздри, но Петр только крякнул довольно. Хороший мороз, бодрый. Дым над крышами соседних домов поднимался в небо прямыми серыми столбами, не колеблясь. Это к еще большему морозу, к крещенским холодам, хоть до Крещения еще и далеко, а рождественские уже жмут вовсю.
Снег под подшитыми валенками заскрипел так аппетитно, что Петр даже замедлил шаг, прислушиваясь. Любил он этот звук – настоящий, зимний, деревенский. В городе такого не услышишь, там снег черный, слякотный, а тут – белый, сухой, искристый. Собаки за воротами чужих домов тявкали для порядка, без злобы, просто обозначая свое присутствие.
Петр шел не спеша, хоть и говорил жене, что мигом. В такую погоду спешить грех. Воздух пьянил, мороз покалывал щеки, а снег в свете редких окон отливал густой, почти чернильной синевой. Хорошо!
Ефросинья Антиповна жила на соседней улице, в небольшом, но крепком доме, доставшемся ей еще от родителей. Дом был старый, но ухоженный. Сама она, невысокая, сухонькая, чуть сгорбленная годами, управлялась по хозяйству так бойко, что иные молодые позавидуют. Правда, живность не держала – только кур во дворе. Корову зарезали еще в войну, больше не заводили, тяжело. Но огород сажала каждый год, управлялась с грядками сама, даже картошку копала. Петр всегда удивлялся ее крепости. Восемьдесят четыре года, а она все на ногах, все при деле.
Шел и думал о ней с теплом. Тёща она была хорошая, не злая, не въедливая. Конечно, как любая свекровь или теща, могла поворчать, но справедливо. И к нему, Петру, относилась хорошо, уважала. Знала, что зять работящий, не пьющий, семью содержит.
Вспомнил, как в прошлом году помогал ей крышу перекрывать, так она его потом пирогами с капустой кормила неделю. А как сало солит – мать честная! Вот и сейчас рот наполнился слюной. Представил, как отрежет толстый ломоть, посыпет крупной солью, положит на ржаной хлебушек... Красота.
Подходя к ее калитке, Петр усмехнулся своим мыслям. Тёща, конечно, бабка набожная. Вон, в красном углу у нее всегда лампадка теплится, иконы старые, еще прабабкины. В церковь она не ходила – в деревне церкви отродясь не было, ближайшая за тридцать верст, – но молилась дома истово, по часам. И посты соблюдала строго. Все, как полагается по православному календарю. Петр в это не особо верил, но и не осуждал – дело хозяйское.
Он взялся за щеколду, дернул. Калитка не поддалась. Дернул сильнее – заперто. Вот те на! Чтобы тёща да заперлась в такую рань? Обычно она до десяти вечера на ногах, а сейчас только девятый час. Петр постучал – тишина. Постучал громче – никого.
– Ефросинья Антиповна! – позвал он. – Мать, открывай! Это я, Петр!
Ни звука. Только собака у соседей залилась лаем, услышав голос.
Петр постоял, подумал. Что за оказия? Может, ушла куда? Да куда в такой мороз? Может, спит? Ну нет, в девять вечера старухи не спят, разве что заболела.
Он обошел калитку, глянул через забор. В окнах дома горел свет. Точно дома. Значит, не слышит. Или не хочет слышать? Но с чего бы? Петр знал, что теща глуховата стала на одно ухо, но все же не настолько.
Тогда он решил обойти со стороны огорода. Там была еще одна калиточка, старая, которую почти не пользовали. Петр толкнул ее – открыто. Прошел через заснеженный огород, проваливаясь валенками в сугробы, и вышел к крыльцу. На крыльце намело снега чуть ли не до перил. Петр машинально смахнул рукавицей снег с перил, потом поднялся, постучал в дверь сеней.
За дверью послышался шорох, старческий кашель, а потом голос:
– Кого там несет на ночь глядя?
– Мать, это я! Петр! Открывай, закоченел уже!
Щеколда лязгнула, дверь приоткрылась. В щели показалось сморщенное личико, укутанное в шаль, и блестящие, совсем еще молодые глаза.
– Петя? Ты? – удивилась Ефросинья. – Господи Иисусе, а я уж думала, кто ломится. Заходи скорей, холод-то какой.
Она распахнула дверь шире, и Петр шагнул в темные сени, пахнущие сушеными яблоками, травами и холодом.
Ефросинья Антиповна пропустила зятя вперед и засеменила следом, прикрывая за собой дверь. В сенях было темно, пахло морозной свежестью, сушеными грибами и еще чем-то травяным, знакомым с детства. Петр пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, и шагнул в горницу.
В доме у тещи всегда было по-особенному уютно. Небогато, но чисто и тепло. Русская печь занимала добрую треть избы, и сейчас от нее еще шло жаркое дыхание – видно, топила недавно. В углу, под образами, теплилась лампадка, бросая дрожащий золотистый свет на темные лики святых. Пахло выпечкой, мятой и еще тем неуловимым запахом старого деревянного дома, который ни с чем не спутаешь.
Петр скинул полушубок, повесил на гвоздь у двери, размотал шарф. Шапку сунул в рукав. Ефросинья тем временем зажгла керосиновую лампу на столе – электричество у нее было, но она берегла его и чаще пользовалась лампой по вечерам.
– Проходи, Петя, садись к столу, – засуетилась она, кутаясь в шаль поверх фланелевой кофты. – Чай будешь? Самовар у меня еще теплый.
– Да какой чай, мать? – Петр присел на табурет у стола, потер озябшие руки. – Я за салом пришел. Анна сказала, у тебя наш шмат лежит. Сало наше, которое мы привозили. Ты уж извини, что поздно, но так захотелось – сил нет. Работали сегодня, устал, душа просит сальца с картошечкой. Давай, отрежь мне, и я пойду, не буду тебя беспокоить.
Ефросинья стояла у печки, теребя кончик шали. Она как-то странно замялась, отвела глаза в сторону, потом вздохнула.
– Петя... – начала она нерешительно. – Сало-то оно есть, конечно. Я его в кладовку убрала, в холодок, оно хорошо лежит. Только...
– Только что? – Петр насторожился. – Ты не думай, я много не возьму, шмат отрежу, остальное оставлю. Анна сказала, добрый шмат взять, но я и сам понимаю, не жадничать.
– Да не в том дело, Петенька. – Ефросинья подошла ближе, присела на лавку напротив него. Руки ее, сухие и узловатые от долгой жизни, теребили край фартука. – Ты посмотри на календарь-то. Какой сегодня день?
Петр нахмурился, пытаясь сообразить. Дни зимой мелькали быстро, работа, заботы – не до чисел.
– А черт его знает, – честно признался он. – Декабрь, кажись, кончается? А что?
– То и что, – Ефросинья вздохнула еще глубже. – Сегодня сочельник, Петя. Рождественский сочельник. Последний день поста. Завтра Рождество – праздник великий. А сегодня еще пост, самый строгий. До первой звезды нельзя скоромное, сам знаешь.
Петр уставился на нее, не веря своим ушам. Он, конечно, знал, что теща богомольная, но чтобы вот так, всерьез, из-за какого-то там поста отказывать в куске сала родному зятю?
– Мать, ты чего? – осторожно спросил он. – Какая звезда? На дворе мороз, небо в тучах, звезд не видать. Да и не соблюдаем мы посты, ты же знаешь. Мы люди простые, работаем, нам силы нужны.
– Я знаю, Петя, знаю, – закивала Ефросинья, но в глазах ее появилась твердость. – Вы не соблюдаете, ваше дело. Я не указ. Но ты ко мне пришел, а я соблюдаю. И не могу я тебе сало дать сегодня. Грех это. Понимаешь? Завтра утром – пожалуйста. Хоть весь шмат забирай. Я сама вам принесу, честное слово. А нынче – не могу.
Петр почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он устал, он замерз, он хотел есть. И тут такая глупость – какой-то пост, который он не признает, встает между ним и куском сала.
– Мать, ну ты подумай сама, – начал он убедительно, стараясь не повышать голос. – Ну какая разница? Ну что случится, если я кусочек съем сегодня? Бог, что ли, обидится? Да он, поди, видит, что я работаю, не пьянствую, семью кормлю.
Ефросинья поджала тонкие губы. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в сторону икон.
– Бог не обидится, Петя. Бог милостив. А вот совесть моя... Не могу я нарушать. Всю жизнь соблюдала, и под старость лет не хочу грех на душу брать. Ты уж прости меня, старуху глупую. Потерпи до завтра. Всего-то одна ночь. Утром приду к вам с салом, еще и пирогов принесу.
– Да на кой мне твои пироги?! – Петр не выдержал, вскочил с табурета. – Я сала хочу! Просто сала! Честным трудом заработанного! И что мне теперь, голодным ложиться из-за твоих придумок?
Ефросинья вздрогнула от его резкого тона, но не отступила. Она поднялась, поправила сползающую с плеч шаль и посмотрела на зятя с укоризной.
– Не придумки это, Петр. Вера это. Для тебя, может, пустой звук, а для меня – жизнь. Ты не серчай. Иди домой с Богом. Завтра все будет.
Петр стоял посреди горницы, сжимая и разжимая кулаки. В груди клокотала обида. Ну как так? Своя же теща, добрая, всегда помогала, и вдруг – уперлась, как баран. И ведь не от жадности, это он понимал. От веры. Но от этого было не легче.
– Значит, не дашь? – спросил он глухо.
– Не дам, Петя. Прости Христа ради.
Ефросинья перекрестилась на иконы. Петр только рукой махнул.
– Эх, мать, мать... Ладно. Живи как знаешь.
Он резко повернулся, схватил с гвоздя полушубок, на ходу накидывая его, и шагнул в сени. Ефросинья заспешила следом, шаркая валенками.
– Петя, ты хоть чайку-то попей! С картошкой! Картошка постная, можно!
– Сама с картохой чаевничай! – буркнул Петр, уже открывая дверь на улицу.
Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил злости. Петр вышел на крыльцо, и сзади лязгнул засов – теща закрыла дверь на крючок. Он слышал, как она возится, подтыкая войлок, чтобы не дуло.
– Вот ведь! – выдохнул Петр в темноту. – Помешалась совсем на своем празднике! Дался он ей! Нам-то какая разница, что праздник, что не праздник!
Он спустился с крыльца в ограду, проваливаясь в сугроб, и зашагал к калитке. Мороз кусал щеки, снег противно скрипел под ногами. Петр шел и злился все больше. И на тещу, и на себя, что вообще приперся, и на дурацкий пост, и на весь белый свет.
И тут, проходя мимо кладовки, пристроенной к дому сбоку, он остановился как вкопанный.
Кладовка была небольшой, бревенчатой, с маленьким окошком, выходящим в огород. Петр знал эту кладовку как свои пять пальцев – сам помогал теще полки там мастерить. И сейчас его взгляд упал на кучу чурок, наваленных прямо под окном. Целую гору нарубили дров на растопку, да так и бросили. Чурки лежали вплотную к стене, почти до самого подоконника.
Петр вспомнил, что на днях теща жаловалась: чурки мешают проход, надо бы их убрать под навес. Он тогда обещал помочь, да руки не дошли. А теперь глянул на эту кучу, потом на окошко – и в голову ему пришла мысль, от которой он сначала отмахнулся, но она тут же вернулась.
А ведь окно это легко выставить. Рама старая, держится на двух гвоздиках. Отогнуть гвозди – и стекло вынется. А влезть? Он ростом высок, но худощав. Протиснуться можно. Сало-то в кладовке, он точно знает, в каком углу висит. Анна говорила, что положила его туда. И теща глуховата, не услышит.
Петр оглянулся на дом. В окнах горел тусклый свет, теща, наверное, опять к лампадке подошла. Собаки за забором притихли. Мороз крепчал, и в тишине было слышно, как где-то далеко скрипит снег под чьими-то шагами.
– А что, – прошептал Петр сам себе, – сало-то наше. Не чужое. Я ж не воровать иду, а свое беру. Она не дает, а я сам возьму. Подумаешь, пост. Утром и узнает, да уже поздно будет.
Он еще немного постоял, борясь с совестью. Но обида и злость перевесили. Решено. Петр скинул полушубок, бросил его прямо на снег, чтобы не мешал, и принялся за дело. Чурки летели в сторону, под навес, одна за другой. Работал быстро, стараясь не шуметь, но дрова все равно стучали друг о друга. Петр замирал, прислушивался – нет, в доме тихо.
Когда куча расчистилась, он подошел к окошку. Подергал раму – точно, сидит на двух гвоздях. Отогнул их ножом, который всегда носил в кармане, и аккуратно вынул стекло вместе с рамой. Поставил его рядом, прислонив к стене. В темном проеме пахло холодом, пылью и соленьями.
Петр подтянулся на руках, просунул голову и плечи в проем. Пришлось извернуться, но он протиснулся и спрыгнул внутрь, в кромешную тьму кладовки.
В кладовке было темно, хоть глаз выколи. Петр постоял несколько секунд, привыкая к черноте, и полез в карман за фонариком. Хорошо, догадался взять – маленький, брелочный, на батарейках, всегда носил с собой, когда собирался возвращаться затемно. Нащупал кнопку, нажал. Желтый луч выхватил из мрака дощатые стены, полки с банками, мешки в углу.
Петр перевел дух и огляделся уже внимательнее. Кладовка у тещи и правда была что надо – просторная, холодная, вся уставленная припасами. Вдоль стен тянулись полки, заставленные рядами банок с соленьями и вареньем. Огурцы, помидоры, капуста, грибы – всего было вдоволь. В углу стоял большой мешок с мукой, рядом другой, поменьше, с сахаром. На гвоздях, вбитых в потолочные балки, висели связки сушеных трав, лука, чеснока. Пахло здесь сильно и вкусно – укропом, смородиновым листом, солеными огурцами и еще чем-то пряным, домашним.
Петр посветил фонариком вдоль стен, ища сало. Анна говорила, что оно должно быть где-то здесь, в кладовке, завернутое в чистую тряпицу. Но где именно – не уточнила. Придется искать.
Он двинулся вдоль полок, освещая каждый угол. Банки, банки, снова банки. Вон висят пучки сушеных яблок на нитке. Вон связка баранок, прикрытая марлей – это теща к чаю готовит. А сала не видно.
Петр прошел дальше, туда, где в углу стоял старый сундук, оббитый жестью. Заглянул за него – нет. Повернулся к противоположной стене и луч света уперся в большой деревянный ящик, прикрытый мешковиной. Петр шагнул к нему, задел ногой что-то железное. Раздался грохот, от которого у него самого сердце ушло в пятки.
Он замер, вцепившись в фонарик. На полу валялось сито, которое он зацепил валенком. Оно еще покачивалось, издавая тихий дребезжащий звук. Петр прислушался. В доме было тихо. Только где-то в углу еле слышно шуршала мышь. Он выдохнул и выругался про себя. Хорошо, теща глуховата – не услышала. А если бы услышала? Пришлось бы объяснять, чего это он в кладовке среди ночи делает.
Осторожно перешагнув через сито, Петр подошел к ящику и откинул мешковину. То, что нужно! В ящике лежали шматы сала, аккуратно уложенные рядами, пересыпанные крупной солью и приправленные чесноком. Сверху, прикрывая, висела чистая марля. Петр даже сглотнул слюну – даже здесь, в холоде, от сала шел такой аппетитный дух, что голод засосал под ложечкой с новой силой.
Он присел на корточки, посветил фонариком, выбирая шмат побольше, с мясной прожилкой, как любила Анна. Вот этот, красивый, розовый, с желтоватой шкуркой. Петр протянул руку, чтобы взять его, как вдруг со спины донесся шорох.
Он не успел даже обернуться. Что-то тяжелое и хлесткое опустилось ему на спину с такой силой, что он ткнулся лицом чуть ли не в сало. Фонарик выпал из руки, покатился по полу, выхватывая из темноты то мешок с мукой, то чьи-то ноги в валенках.
– Ах ты, котища шкодливая! – закричал над самым ухом голос тещи. Голос был взвинченный, злой и громкий – от неожиданности и испуга Петр на миг забыл, как его зовут.
Второй удар пришелся по плечам. Веник, которым теща, видно, подметала пол в сенях, свистел в воздухе, опускаясь на Петра снова и снова.
– Я т-тебе покажу, как по кладовкам лазать! Я т-тебе покажу, сало воровать!
Петр, прикрывая голову руками, кое-как развернулся. Луч фонарика метался по потолку, выхватывая перекошенное лицо тещи, закутанной в шаль, с веником наперевес.
– Ты чего, мать?! – заорал он, пытаясь перекричать ее. – Сдурела совсем? Я это, Петр! Свои!
Ефросинья на миг замерла, всматриваясь в темноту. Петр нашарил фонарик, направил свет себе в лицо.
– Видишь? Я! Петр! Зять твой!
Но вместо того чтобы остановиться, теща вдруг замахнулась снова.
– Вижу, что ты! – закричала она и снова огрела его веником по спине, правда, уже не так сильно. – Ах ты, окаянный! Через окно полез? В Сочельник? Да я тебя сейчас! Получай от тёщеньки!
И она принялась хлестать его веником, как мальчишку, который залез в чужой сад за яблоками. Петр сначала пытался увернуться, но в тесной кладовке, заставленной мешками и ящиками, сделать это было невозможно. Он только прикрывался руками, чувствуя, как веник хлещет по плечам, по спине, даже по голове задевает.
– Да что же это такое! – взмолился он. – Забодай тебя комар! Совсем рехнулась на своих постах!
Ефросинья вдруг остановилась. Веник замер в воздухе. Она тяжело дышала, прижав свободную руку к груди. В свете фонарика, который валялся на полу, освещая их обоих снизу, она выглядела странно – маленькая, худенькая, сгорбленная, с растрепавшейся седой косой, выбившейся из-под платка, и с веником в руке, готовая к новому удару.
Петр поднялся, отряхиваясь. Спина и плечи горели. Никогда в жизни его еще не лупили веником. Тем более теща.
– Тьфу ты, – выдохнул он, глядя на нее с обидой и неверием. – Отметила меня как малолетнего. Ну, мать, ты даешь. Раз уж жалко этого сала, тогда сама и ешь его! Подавись!
Он шагнул к окну, намереваясь вылезти обратно, но Ефросинья вдруг засеменила следом, ухватила его за рукав.
– Петя! Петенька, постой! – голос ее дрожал, но не от страха, а от волнения. – Да нечто я враг тебе? Вы же дети мои, родные. Да не жалко мне сала, бери сколь хошь. Весь шмат бери, вон тот, с прожилкой, я его для вас и готовила. Ну уж больно праздник завтра великий, хотела, чтобы один вечерок потерпели. Для Бога, для души. А ты вон что удумал – в окно лезть, как тать в ночи.
Она говорила и говорила, а Петр стоял и смотрел на нее, и злость его потихоньку уходила. Обидно было, конечно, что веником отходила. Но с другой стороны – сама она, Ефросинья, трясется вся, перепугалась не меньше его. Ишь, руки дрожат, веник трясется.
– Ладно, мать, – буркнул он. – Проехали. Пойду я. Замерз там, наверное, полушубок мой на снегу валяется.
Он полез в окно, но на полпути остановился, вспомнив. Высунул голову обратно.
– А окно? Я ж его выставил. Так и оставишь? Вся кладовка выстудится, и сало твое пропадет, и банки перемерзнут.
Ефросинья ахнула, прижала руки к щекам.
– Ой, батюшки! А чурочки-то где? Я ж их под окном складывала, они же мешали!
– Убрал я твои чурочки, – устало сказал Петр. – Под навес сложил. Сама же просила на днях. Вот я и убрал. Как раз чтобы удобней в окно лезть было.
Он вылез наружу, в морозную ночь. Холод сразу обжег лицо, руки. Полушубок и правда валялся на снегу, припорошенный свежей крупой. Петр поднял его, отряхнул, надел. Потом подошел к окну, взял стекло с рамой и ловко вставил его обратно, загнув гвоздики ножом. Получилось плотно, как и было.
Из кладовки донесся шорох, скрип половиц, а потом голос тещи, уже из сеней:
– Петя! Петя, ты куда? Зайди в дом! Чайку попей! Замерз ведь, работал-таки, чего же голодным да злым тебя отпускать...
Петр постоял, глядя на темный двор, на сугробы, на светящиеся окна дома. Хотелось плюнуть и уйти. Но что-то его держало. То ли усталость, то ли этот дрожащий старческий голос, то ли просто совесть.
– Иду, – буркнул он в темноту и, увязая в снегу, побрел к крыльцу.
В горнице было тихо и тепло. Лампадка под образами мерцала ровным золотистым светом, бросая блики на темное дерево икон. Печка еще хранила жар, и в избе чувствовалось то особенное, уютное тепло, которое бывает только в старых деревенских домах, где каждая половица помнит хозяйские шаги.
Петр вошел, прикрыл за собой дверь и остановился у порога, не зная, что делать дальше. Полушубок он так и не снял – стоял в нем, прижимая шапку к груди, и чувствовал себя мальчишкой, которого застали за нехорошим делом. Спина и плечи все еще горели после тещиного веника, но обида уже почти прошла, осталась только усталость и какая-то неловкость.
Ефросинья суетилась у стола. Она сняла шаль, поправила платок, одернула кофту и засеменила к печи, откуда достала закопченный чайник.
– Ты проходи, Петя, проходи, – заговорила она, стараясь не смотреть на него. – Садись вон к столу, чего стоишь? Сейчас чайку налью, согреешься. Замерз небось на холоде-то, да и в кладовке не жарко.
Петр молча скинул полушубок, повесил на гвоздь, поставил шапку на полку. Прошел к столу, присел на ту же табуретку, где сидел недавно, когда они ссорились. Только сейчас все было иначе. Тишина стояла в избе, только чайник посапывал да за стеной чуть слышно скреблась мышь.
Ефросинья поставила на стол две чашки – старые, с золотым ободком, еще приданое, наверное. Насыпала заварки из жестяной банки, залила кипятком. Придвинула сахарницу – стеклянную, с отбитой ручкой, полную крупных желтоватых кусков.
– Ты сахар-то бери, не стесняйся. Свой, свекольный, я сама колола, – сказала она, все еще не глядя на зятя.
Петр молчал, размешивая чай. Хотелось сказать что-то, но слова не шли. В голове крутилось одно: как же так вышло, что он, взрослый мужик, в окно к теще полез, как воришка какой? И ведь не чужое брал, свое. А все равно стыдно.
Ефросинья присела напротив, пододвинула к нему блюдце с медом в сотах – прошлогодним, темным, засахарившимся.
– Ты медку попробуй, Петя. Хороший мед, пасечник с того края продавал, я у него взяла немного.
Петr кивнул, отхлебнул чай. Горячая жидкость обожгла рот, разлилась теплом внутри. Хорошо. После мороза, после всей этой кутерьмы чай был как раз тем, что нужно.
– Ты не серчай на меня, Петр, – вдруг тихо сказала Ефросинья. – Старая я, глупая. Нервы ни к черту. Услыхала я в кладовке шум, думала, кот проклятый банки роняет. А потом глядь – свет мелькнул. Ну, думаю, воры. Схватила веник, что под руку попало, и пошла. А оно вон как вышло.
Она вздохнула, помешивая ложечкой чай.
– Я ведь не со зла, Петя. Ты пойми. Всю жизнь я в Бога верую. Еще с детства меня мать научила. И мужа своего, царствие ему небесное, я вымолила. Когда на фронт его забрали в сорок первом, я три года каждый день на коленях стояла, слезами умывалась. И вернулся он. Израненный, контуженный, а живой. И прожил еще десять лет. Я знаю – Господь услышал.
Петр слушал и молчал. Он знал эту историю. Знал, что теща одна детей поднимала, пока муж на фронте был. Знал, как она его травами лечила, как выхаживала после ранений. И понимал теперь, откуда у нее эта вера – не показная, не для людей, а настоящая, выстраданная.
– Я и посты соблюдаю не для того, чтобы похвастаться, – продолжала Ефросинья. – А для души. Чтобы порядок был. И сегодня сочельник, Петя. Великий вечер. Нельзя скоромное. Не то чтобы Бог накажет – Бог милостив. А сама себя накажешь. Совесть потом грызть будет.
Она подняла на него глаза, и Петр увидел в них не упрямство, не злость, а что-то другое – просьбу, что ли. Понять ее просьбу.
– Я дура старая, – махнула рукой Ефросинья. – Тебя, работящего, веником отходила. Стыдно мне, Петя. Ты уж прости Христа ради.
Петр поставил чашку на стол. Стыдно было и ему. Не за то, что в окно полез – это он как-то уже забыл, замял внутри. А за то, что накричал на старуху, за то, что не понял ее сразу.
– Да ладно, мать, – сказал он хрипловато. – Бывает. Я тоже хорош. Ночью приперся, как с цепи сорвался. Сало ему, видите ли, приспичило. Перетерпел бы до завтра, ничего б не случилось.
Ефросинья вдруг спохватилась, всплеснула руками.
– Ой, батюшки! Сало-то! Я ж тебе так и не дала. Ты за ним пришел, а я тебя чаем пою. Сейчас, сейчас.
Она проворно поднялась, зашаркала валенками в сени. Петр хотел крикнуть, чтобы не ходила, не надо, но не успел. Через минуту она вернулась, неся на деревянной разделочной доске большой шмат сала, тот самый, розовый, с мясной прожилкой, который Петр приметил в ящике.
Ефросинья поставила доску на стол, рядом положила широкий нож.
– Вот, Петя. Бери. Это ваше сало, для вас солила. Самый лучший кусок. Ты уж не обессудь, что раньше не дала. Глупость моя старушечья.
Петр посмотрел на сало, и вдруг ему расхотелось его есть. Совсем. Пропал аппетит, пропало то острое желание, которое гнало его сюда через мороз. Он перевел взгляд на тещу – маленькую, сухонькую, с морщинистым лицом и добрыми глазами, которая стояла перед ним, виновато теребя край фартука.
– Убери, мать, – тихо сказал он.
Ефросинья не поняла, замерла.
– Чего? Не надо?
– Не надо, – повторил Петр. – Не буду я сегодня сало. Прихоть это была, с дури. Ты права – завтра Рождество. Завтра и поедим. А сегодня... сегодня чаю попью и пойду.
Он отодвинул доску с салом на край стола, подальше от себя. Ефросинья смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы. То ли от радости, то ли от умиления, то ли от всего сразу.
– Петя... – только и сказала она.
– Да ладно, мать, – смутился Петр. – Чего ты? Садись, чай пить будем. А сало... сало завтра утром принесешь. Ждем тебя к завтраку. Анна пирогов напечет, картошку в печи сготовит. Придешь?
– Приду, – кивнула Ефросинья, промокая глаза уголком платка. – Обязательно приду, Петенька.
Она снова присела к столу, налила себе чаю, но пить не стала – смотрела на зятя и улыбалась сквозь слезы.
– Хороший ты у нас, Петр. Анне повезло. И мне, старухе, повезло с зятем. Не держишь зла, понимаешь. Это дорогого стоит.
Петр только рукой махнул, мол, чего уж там. Но на душе у него стало легко и тепло, как будто не только чай согрел его изнутри, а что-то другое, важное.
Они сидели и пили чай в тишине, нарушаемой только потрескиванием лампадки да тиканьем старых ходиков на стене. Петр смотрел на иконы в углу и думал о том, что, наверное, есть в этой вере что-то настоящее, если она держит человека всю жизнь, дает ему силы и покой. Сам он в церковь не ходил, молитв не знал, но сейчас, глядя на тещу, чувствовал – спорить с этим не надо. У каждого свой путь.
– Ну, пойду я, мать, – сказал он, допив чай и поднимаясь. – Поздно уже, Анна, поди, волнуется. Да и тебе отдыхать пора.
Он надел полушубок, шапку, замотал шарф. Ефросинья проводила его до сеней, стояла в дверях, кутаясь в шаль.
– Ты сало-то возьми, Петя! – спохватилась она. – Зачем оставлять? Я ж для вас готовила.
Петр на секунду задумался, потом кивнул:
– Давай, возьму. Анне отнесу. А есть... есть завтра будем. Вместе. Ты приходи утром-то.
– Приду, приду, – закивала Ефросинья.
Она завернула шмат в чистую тряпицу, сунула Петру в руки. На прощание перекрестила его.
– С Богом, Петя. Иди с миром.
Петр вышел на крыльцо. Мороз все так же щипал щеки, снег искрился в свете луны, выглянувшей из-за туч. Но теперь холод не чувствовался – внутри было тепло. Он зашагал по тропинке к калитке, прижимая к себе узелок с салом, и думал о том, что сегодняшний веган получился совсем не таким, как он ожидал. И, наверное, это к лучшему.
Петр вернулся домой, когда на часах было уже за полночь. Анна не спала, сидела за столом, подперев щеку рукой, и дремала под мерцание черно-белого телевизора в углу. Услышав шаги в сенях, она встрепенулась, вскочила и пошла встречать мужа.
– Ну наконец-то! – всплеснула она руками. – Я уж думала, ты там и заночевал. Чего так долго? Можно подумать, ты не на соседнюю улицу ходил, а до райцентра пешком добирался.
Петр снял полушубок, повесил на место, размотал шарф. Движения его были неторопливыми, спокойными, совсем не такими, как пару часов назад, когда он срывался из дома в погоне за салом.
– Да я там чурочки убирал, – ответил он, пряча глаза. – Помнишь, тёща жаловалась, что чурки под окном мешают? Вот я и сложил их под навес, как она просила. А то валялись кучей, проход загораживали.
Анна уставилась на него с недоумением.
– Нашел время – ночью чурочки убирать! Завтра бы сходил, днем. Или после праздника. Там, поди, темно, не видно ничего.
– Ну а что? – пожал плечами Петр, разуваясь. – Праздник завтра, пусть тёща порадуется. Увидит утром – все прибрано, порядок. Ей же приятно.
Анна покачала головой, но спорить не стала. Подошла к столу, развернула узелок, который Петр принес. Шмат сала лежал красивый, аппетитный, с розовой мясной прожилкой.
– Ох, хорошее сало, – довольно сказала она. – Мать знает толк. Давай-ка я отрежу, поужинаешь?
Она потянулась за ножом, но Петр остановил ее, мягко придержав за руку.
– Не надо, Анюта. Давай уж завтра. Сегодня сочельник.
Анна замерла с ножом в руке, глядя на мужа так, будто у него выросла вторая голова.
– Что? – переспросила она. – Ты это сказал? Сочельник? Ты, который посты никогда не соблюдал? Петр, с тобой все в порядке? Может, ты уже принял на грудь у матери? А то что-то странное с тобой творится. То чурочки ночью убирает, то посты вспоминает.
Петр усмехнулся, прошел к рукомойнику, начал мыть руки.
– Даже не думал. Трезв как стеклышко. Просто... ну, поговорили мы с матерью. Про веру, про жизнь. Она у тебя хорошая бабка, правильная. Пусть уж по-людски будет. Завтра Рождество – завтра и разговеемся. Вместе с ней.
Анна смотрела на него и не верила своим ушам. Двадцать пять лет прожили вместе, а такого она еще не слышала. Но спорить не стала. Если муж решил – значит так тому и быть.
– Ладно, – сказала она, заворачивая сало обратно в тряпицу. – Завтра так завтра. Пойдем спать тогда. Утро вечера мудренее.
Она потушила свет в горнице, и они ушли за перегородку, в спальню. А за окнами все так же морозно светила луна, и снег переливался синевой, и где-то далеко лаяли собаки, встречая рождественскую ночь.
---
Утро выдалось морозным и ясным. Петр проснулся рано, как всегда, но вставать не спешил – лежал, слушая тишину. В доме было тепло, печка еще хранила ночной жар. За окном, в светлой морозной дымке, стояли дома, укутанные снегом по самые крыши. Петр глянул и присвистнул – за ночь намело еще, сугробы поднялись до самой кромки забора.
Он встал, накинул фуфайку, вышел на крыльцо. Воздух обжег легкие, но Петр только крякнул довольно. Солнце поднималось из-за леса, окрашивая снег в розоватые тона. Красота! Такая красота бывает только в настоящую русскую зиму, когда мороз под сорок и небо чистое, высокое.
Он взял лопату, принялся расчищать дорожку от крыльца до калитки. Работа спорилась, снег летел в стороны, и Петр думал о своем. О вчерашнем вечере, о теще с ее веником, о том, как они сидели и пили чай в тишине. И странное дело – не было ни обиды, ни злости. Только тепло какое-то внутри, как будто от хорошей печки.
Вернулся в дом, когда Анна уже хлопотала у печи. Запахи стояли на всю избу – пироги с капустой, жареная картошка, соленые огурцы. На столе появилась и вчерашняя баночка с медом, и варенье из смородины, и квашеная капустка с клюквой.
– Мать обещала прийти, – сказал Петр, присаживаясь на лавку. – Ждать будем или начнем?
– Подождем, – ответила Анна, вытирая руки о фартук. – Она не задержится, я знаю. Всегда к завтраку поспевает.
И точно, не прошло и получаса, как в сенях послышались шаги, стук валенков о порог, и в горницу вошла Ефросинья Антиповна. Она была в своем лучшем платке – пуховом, белом, с кистями, в новой фланелевой кофте и чистом фартуке. В руках держала узелок.
– Здравствуйте, детки, – сказала она, перекрестившись на иконы. – С Рождеством Христовым!
– С праздником, мать! – ответили они хором.
Анна подскочила, помогла теще раздеться, усадила за стол. Ефросинья оглядела стол, довольно покивала.
– Ой, богато у вас сегодня. И пироги, и картошечка, и огурчики. А это я вам принесла, – она развязала узелок. – Повидло яблочное, сама варила. И шаньги с творогом, вчера напекла. Постные, правда, но сегодня уж можно, сегодня праздник.
Они сели за стол. Петр разлил по маленьким стопкам – себе, жене и теще.
– Ну, с праздником, – сказал он, поднимая свою. – Дай Бог, чтоб все хорошо было, чтоб мир в семье да здоровье.
Они чокнулись, выпили. Ефросинья крякнула, закусила огурчиком.
Петр нарезал сало тонкими ломтиками, положил на тарелку. То самое, вчерашнее. Подвинул к теще.
– Угощайся, мать. Твое сало, тобой соленое. Лучше не бывает.
Ефросинья взяла кусочек, положила в рот, прикрыла глаза от удовольствия.
– Хорошо, – сказала она. – Удалось в этот раз. И чесноку в самый раз, и соли.
Они ели, разговаривали о том о сем. О погоде, о соседях, о том, что весной надо бы забор поправить. Петр поглядывал на тещу, ждал, что она расскажет про вчерашнее. Про то, как лупила его веником в кладовке. Но Ефросинья молчала. Ни слова. Только хвалила зятя:
– А Петя-то у нас какой молодец. Чурочки вчера убрал, что у меня под окном валялись. Я сегодня вышла – чистота, порядок. Прямо к празднику прибрал. Спасибо тебе, Петенька.
Анна снова удивленно глянула на мужа, но ничего не сказала. А Петр поймал взгляд тещи – хитрый, теплый, с искоркой – и вдруг понял: это их тайна. Общая. Про веник, про окно, про то, как он сидел в кладовке, накрывшись фонариком, а она лупила его, как пацана. Никто об этом не узнает. Никогда.
И от этого понимания стало еще теплее на душе.
За окном стояла зима. Настоящая сибирская зима, когда снег переливается на солнце всеми цветами, поскрипывает под ногами, когда мороз щиплет щеки и торопит прохожих, заставляя их быстрее бежать по своим делам. А в избе было тепло. Печка потрескивала дровами, и от этого треска, от запаха пирогов, от тихих голосов за столом становилось уютно и хорошо.
Петр смотрел на тещу, на жену, на иконы в углу, где теплилась лампадка, и думал: а ведь правильно все вышло. Не надо было лезть в окно, конечно. Но если бы не полез – не было бы этого вечера, не было бы этого понимания. И может, не в сале счастье вовсе. Может, в чем-то другом. В том, чтобы вовремя остановиться. В том, чтобы понять другого человека. В том, чтобы просто сидеть за одним столом в рождественское утро и чувствовать – вы свои. Родные. И это главное.
– Чего задумался? – спросила Анна, подкладывая ему пирог.
– Да так, – улыбнулся Петр. – Хорошо, думаю. На душе тепло.
Ефросинья согласно кивнула, промокнула платочком уголки глаз.
– Тепло, – повторила она. – Это самое главное, детки. Чтоб на душе тепло было. А остальное все приложится.
За окном падал снег. Крупный, пушистый, он ложился на подоконник, на забор, на крыши соседних домов. И в этом снеге, в морозном узоре на стекле, в запахе пирогов и тихом разговоре было что-то такое вечное, настоящее, что не купишь ни за какие деньги. То, что и называется жизнью.