Вера вошла в купе за 12 минут до отправления, поставила сумку под нижнюю полку и села к окну. На столике уже лежали 2 чужих билета, смятая газета и пластиковый стакан с ложкой. Она сдвинула газету в сторону, достала телефон и посмотрела на время — 18:47.
До Пскова ехать было почти ночь.
За окном по платформе шли люди с пакетами, с клетчатыми сумками, с детскими куртками на руках. Кто-то спорил с проводницей, кто-то бежал вдоль вагона. Вера смотрела на всё это так, будто сама здесь была временно и без имени. Ей хотелось только доехать, выйти на вокзале, сесть в такси и не думать ни про дом, ни про Лидию, ни про завтрашние похороны.
Телефон снова загорелся.
«Ты точно приедешь?» — писала соседка.
Вера ответила коротко: «Да».
Через 3 дня после смерти Сергея Ивановича в ней не появилось ни слёз, ни правильных слов. Только чувство, что ехать всё равно надо. Не из любви. Не из долга. Просто потому, что не поехать было бы хуже.
Дверь купе отъехала в сторону, и на пороге появилась женщина в светлом пальто с тёмно-синим чемоданом.
— Здравствуйте. 13 место у меня.
— У меня 15, — сказала Вера и убрала ноги.
Женщина вошла, поставила чемодан, сняла пальто и аккуратно сложила его на своей полке. Лет 55, может, 56. Светлый джемпер, тонкая цепочка на шее, седина у висков. Лицо у неё было усталое, но собранное. Так выглядят люди, которые привыкли не расползаться на глазах у чужих.
Она посмотрела на Веру дольше, чем это бывает у случайных попутчиков.
— Простите, — сказала она. — Вы мне кого-то напомнили.
— Бывает.
— Да, бывает.
Но смотреть не перестала.
Поезд тронулся. Платформа пошла назад, потом поплыли тёмные склады, заборы, редкие фонари. Вера достала бутылку воды и папку с документами. Свидетельство о смерти, ксерокопия паспорта Сергея Ивановича, 2 справки, 1 старая фотография. Она быстро закрыла папку и убрала обратно.
Женщина достала термос.
— Чай будете?
— Нет, спасибо.
— Я много завариваю по привычке.
— Не надо.
Та кивнула и не обиделась.
Минут 20 они ехали молча. Из коридора доносились шаги, хлопали двери, где-то смеялся ребёнок. Вера листала сообщения с работы, ничего не читая. Женщина открыла книгу, потом закрыла. Снова посмотрела на Веру.
— Вы далеко?
— До Пскова.
— Я тоже почти туда. До Дно, потом ещё автобусом.
Вера кивнула.
Обычно на этом разговор заканчивается. Но женщина вдруг спросила:
— Вы тоже не любите ездить ночью?
— Я вообще не люблю поезда.
— А я люблю. Только в них нельзя отвлечься. Всё равно сидишь и думаешь.
Она сказала это так, будто продолжала разговор, который начался давно и без Веры.
— Меня Нина зовут, — сказала она.
— Вера.
Нина замерла.
Не на секунду. Чуть дольше.
— Красивое имя, — сказала она.
Вера давно привыкла к этой реплике. Но обычно после неё люди не бледнели.
— Спасибо.
Нина отвернулась к окну. Пальцы у неё лежали на крышке термоса слишком ровно.
Потом она всё же сказала:
— Простите, если я глупость скажу. Просто вы и правда похожи.
— На кого?
— На мою дочь. Вернее… — она помолчала. — На ту, какой она могла бы быть сейчас.
Вера медленно поставила бутылку на столик.
— Вы давно её не видели?
— 30 лет.
За дверью кто-то протащил чемодан, металл глухо стукнул о порог. В купе снова стало тихо.
— Вы не подумайте, я не из тех, кто лезет к людям в душу в дороге, — сказала Нина. — Просто иногда с чужим проще, чем со своими.
— У меня наоборот.
— Может быть.
Проводница принесла чай. Нина поблагодарила, подвинула стакан к себе и спросила уже тише:
— А вы едете домой?
— Скорее туда, где когда-то жила.
— Значит, не домой.
Вера не ответила.
Нина поняла и не полезла дальше. Но минут через 10 сказала:
— Я 2 раза в год езжу по одному маршруту. Каждый раз думаю, что больше не поеду. Потом всё равно еду.
— Зачем?
— На 1 станцию.
— На какую?
— Мшинская.
Вера подняла глаза.
Это слово она знала слишком хорошо для человека, который никогда там не жил. В 16 лет она ехала с Сергеем Ивановичем на дачу к его знакомому. Когда поезд остановился на этой станции, он вдруг замолчал до конца дороги. Тогда она это запомнила, хотя не поняла почему.
— И что там? — спросила Вера.
— Сейчас ничего. А 30 лет назад там была больница. Не на самой станции, дальше ещё ехать. Туда меня и отвезли.
Нина не смотрела на Веру. Говорила в чайный стакан.
— Я была беременна. Без мужа. Для моей матери это было хуже пожара. Она 2 недели не разговаривала со мной, потом брат отвёз меня к дальней тётке. Сказал, так будет тише. Чтобы никто ничего не знал.
Вера взяла телефон и положила рядом, экраном вниз.
— Потом начались роды. Раньше срока. Меня отвезли в районную больницу. Дальше всё шло быстро, я толком не понимала, что вокруг. А через 2 дня мне сказали, что ребёнок не выжил.
Нина говорила спокойно. От этого было тяжело.
— И вы поверили?
— А что мне было делать? Мне даже толком не показали её. Только 1 санитарка потом шепнула на лестнице: «Девочка была». И всё.
По коридору прошли 2 парня с пакетами. Один заглянул в купе не туда, извинился, дверь снова закрылась.
— Вы не искали? — спросила Вера.
— Искала. Сначала 2 раза ездила туда. Потом мать подняла такой крик, что соседи 2 дня обсуждали только меня. Брат сказал, если я ещё раз поеду, он расскажет про меня человеку, за которого я собиралась замуж. Я испугалась. Потом вышла замуж за другого. Потом родился сын. Потом умерла мать. Потом брат. Потом мне стало 50, и я поняла, что тянуть уже некуда.
Вера смотрела в окно. Там было чёрное стекло и её отражение.
— 6 лет назад я снова поехала туда, — продолжила Нина. — Больницы почти не осталось. Архивы где-то, люди другие, спросить толком не у кого. Но мне повезло. Там работала 1 пожилая женщина. Тамара Петровна. Она меня вспомнила.
Вера почувствовала, как в пальцах стало холодно.
— И что она сказала?
Нина наклонилась ближе.
— Сказала, что ребёнок не умер.
Вера не пошевелилась.
Нина тоже.
За окном мелькнул редкий огонь, поезд качнуло на стрелке.
— Она сказала, что на 3 день девочку забрали. Не чужие. Кто-то из моих. Она тогда была молодая, многого не знала. Но 1 вещь запомнила. На конверте, в который заворачивали ребёнка, с внутренней стороны была надпись.
— Какая?
Нина подняла на неё глаза.
— Имя. Вера.
Вера встала.
— Я выйду.
Она прошла в коридор, взялась за холодный поручень и остановилась у окна. За стеклом шла тьма, в которой иногда вспыхивали станции, переезды, фонари у домов.
Телефон лежал в руке тяжело. Она открыла галерею и нашла старую фотографию.
На фото — ладонь Лидии и маленькая красная пинетка. 1 штука. Без пары.
Эту пинетку Вера видела у них дома с детства. Лидия держала её в коробке со старыми бумагами и 2 разными детскими вещами. 1 раз, лет в 12, Вера спросила:
— Это моё?
Лидия ответила коротко:
— Тебя с этим принесли.
И сразу закрыла коробку.
Тогда Вера не поняла, что именно услышала. Сейчас поняла.
Она вернулась в купе через 8 минут.
Нина сидела, сцепив руки.
— Простите, — сказала она. — Я, наверное, наговорила лишнего.
Вера молча положила телефон на столик и развернула экран к ней.
Нина сначала не поняла, на что смотрит. Потом её лицо изменилось.
— Откуда это у вас?
— У меня дома такая пинетка. Красная. Без пары.
Нина потянулась к телефону, но остановилась на полпути.
— Можно?
Вера кивнула.
Нина взяла телефон 2 руками.
— Я её вязала, — сказала она почти шёпотом. — Плохо. Я тогда вообще вязать толком не умела. Тут с изнанки должен быть маленький узел. Я нитку перетянула.
Вера молча увеличила фото.
Узел был.
Нина закрыла глаза.
— Господи…
Вера села напротив.
— Мне всю жизнь говорили, что моя мать умерла, почти сразу после родов. Никаких подробностей. Никаких документов. Когда я задавала вопросы, дома всегда становилось тихо.
Нина медленно покачала головой.
— Тамара Петровна говорила ещё 1 вещь. Что она успела вложить в конверт бумажку. Очень короткую. Только имя и букву.
Вера уже знала, какую.
— «Вере от Н.»? — спросила она.
Нина уставилась на неё.
— Вы это видели?
— 2 года назад. Случайно. Нашла старый конверт в верхнем шкафу. Лидия выхватила его из рук, но я успела прочитать.
В купе было тихо так, что слышно стало, как дребезжит ложка в подстаканнике.
Нина смотрела на Веру так, будто сейчас уже нельзя ни моргнуть, ни отвести взгляд.
— Получается… — начала она и не смогла закончить.
Вера тоже не помогла ей договорить.
В голове всплывали куски детства. Соседка на лестнице: «Да не родная она им». Лидия, которая всегда злится слишком резко, когда речь заходит о младенцах. Сергей Иванович, однажды сказавший после долгой паузы:
— Тебя не нам отдали. Тебя нам оставили.
Тогда Вера решила, что это просто 1 из его странных ответов. Теперь всё встало на свои места. Не сразу. Не красиво. Но встало.
— Вы всё это время думали, что я умерла? — спросила она.
— Да.
— И 30 лет ничего не знали?
— Да.
— И только 6 лет назад решили искать по-настоящему?
Нина сглотнула.
— Да.
Вера кивнула.
Вот оно. Самое тяжёлое было даже не в том, что эта женщина могла быть её матерью. Тяжёлым было другое: в ней не было готового чувства. Ни узнавания, ни нежности, ни автоматического «мама». Только чужое лицо напротив, поздняя правда и злость на всех сразу.
Она поднялась на верхнюю полку, села там, обняв колени, и долго молчала.
Нина не звала её вниз. Не тянулась. Не просила поверить.
Поезд шёл вперёд, как будто это был обычный вечер обычной дороги.
Под утро Вера спустилась и сказала:
— Расскажите всё по порядку.
Нина подняла глаза.
И Вера впервые за всю ночь подумала без защиты:
попутчица рассказывала про дочь, а через 200 км я поняла, что это про меня.
Конец 1 части.
Сегодня в центре внимания: