Самолёт приземлился в Омске в половине восьмого утра. Октябрь. Серое небо висело низко, почти касалось крыш терминала. Я вышел на улицу — и куртка сразу перестала спасать. Ветер с Иртыша дул снизу вверх по улице Масленникова, как будто кто-то специально направил его в лицо. Первая мысль была предсказуемой. Welcome to Omsk.
Город, которому не повезло с репутацией
Омск — город-миллионник. Точнее — 1 101 367 человек по последним данным. Больше, чем Воронеж, но уже меньше Красноярска. Тринадцатый по численности город в России. Это важно не потому, что цифра внушительная, а потому что Омск в массовом сознании выглядит как что-то маленькое, провинциальное, почти несуществующее. Место, откуда уезжают. Место, о котором шутят.
Он основан в 1716 году — как крепость на слиянии Иртыша и Оми. При Достоевском здесь был острог. Писатель провёл в омском каторжном заключении четыре года — с января 1850 по январь 1854-го. Сам он называл Омск «гадким городишкой» и город не любил. Но именно здесь, среди каторжников, он впервые по-настоящему узнал русский народ — и потом написал «Записки из Мёртвого дома». Сейчас на месте острога — литературный музей его имени. В Омске два памятника Достоевскому, улица его имени и университет. Город помнит человека, который его ненавидел. Это, пожалуй, самое известное, что Омск дал мировой культуре. Кроме мема.
В 1918–1920 годах Омск был столицей Белой России — временной столицей правительства Колчака. Потом всё кончилось, и функции административного центра Сибири перешли к Новониколаевску, нынешнему Новосибирску. Омск остался — большим, шумным, нефтеперерабатывающим. Нефтезавод, аэрокосмические заводы, оборонка. Реальная экономика, не туристическая. Но в интернете он навсегда стал другим.
Таксист Андрей и три версии одного города
До гостиницы меня вёз Андрей — лет сорока пяти, молчаливый, с тёмными кругами под глазами, какие бывают у людей, которые рано встают не потому, что хотят. По дороге с аэропорта я спросил про мем. Про «Welcome to Omsk». Он ответил не сразу.
— Ну, смешно, конечно. Поначалу. Потом надоело. Друг из Москвы прислал как-то эту картинку — птицу эту дурацкую — с подписью «как дела в аду?». Я ему ничего не ответил.
Мы ехали по Красному Пути — длинной прямой улице, по которой можно ехать долго и никуда не приехать, потому что Омск расположен в ровной, как стол, западносибирской степи. Никаких гор, никаких холмов. Только горизонт и ветер. Андрей вёл машину, не глядя на меня.
— Тут три типа людей, — сказал он через несколько минут. — Одни смеются вместе со всеми, типа да, мы из ада, ха-ха. Другие злятся — зачем вообще про наш город такое. И третьи — им просто всё равно. Они живут здесь и не думают об этом. Я, наверное, третий.
Птица из ниоткуда
История омского мема — отдельная, немного абсурдная история. Осенью 2009 года кто-то из пользователей имиджборда Двач нашёл в интернете картину немецкого художника Хайко Мюллера — красная птица в капюшоне, написанная маслом в 2008 году. Художник вдохновлялся теорией о происхождении птиц от динозавров. Никакого отношения к Омску он не имел. Тогда неизвестный пользователь добавил к картине подпись: Welcome to Omsk. И всё.
Дальше мем рос сам по себе. «Омская птица» стала символом безысходности, наркотического бреда, депрессивного места. Потом коннотации немного сменились — депрессия осталась, наркотики ушли. Прибавились фраза «Не пытайся покинуть Омск» и истории про недостроенное омское метро — единственная станция которого была возведена в конструкциях, но так и не открылась. Омск получил репутацию города, откуда невозможно вырваться. Буквально — мем. Метафорически — тоже.
Что за этим стоит на самом деле? Отток населения — реальный. Молодёжь уезжает. Экономика держится на нефтепереработке и оборонных заводах, не на айтишниках и не на кофейнях. Октябрьские температуры — около нуля, иногда уже снег. Климат резкий, continental. Но всё это есть в десятках других российских городов. Почему именно Омск стал мемом? Случайность. Один пост на Дваче в 2009 году. Город не выбирал эту судьбу.
Иртыш. Река, которая больше города
На третий день я дошёл до набережной Иртыша. Октябрьское утро, восемь градусов тепла по ощущениям — меньше. Вода была тёмной и широкой. Очень широкой. Иртыш — четыре тысячи двести сорок восемь километров от истоков в Китае до впадения в Обь. Один из длиннейших речных путей в Азии. Здесь, в черте Омска, он растянулся на двадцать пять километров — больше, чем некоторые города.
На набережной Тухачевского стояла пенсионерка с собакой — маленькой, в синем комбинезоне, дрожащей от холода. Сама хозяйка не дрожала. Звали её Валентина Ивановна, и она жила в Омске всю жизнь.
— Иртыш — это наш. Омский, — сказала она, когда я спросил про реку. — Вон он какой. А вы думаете, где-то лучше что ли? В Москве у вас там речка-ручеёк, я видела по телевизору.
Река действительно не похожа ни на что московское. Она широкая и тихая, и смотреть на неё хочется долго — не потому что красиво, а потому что она большая. Есть ощущение, что сам становишься меньше. Хорошее ощущение, кстати. Омичи ходят сюда по утрам — с собаками, с термосами. Молчат. Смотрят на воду. Иртыш не требует комментариев.
Крепость, которую почти не видно
Омская крепость — место, из которого вырос весь город. Первая была заложена в 1716 году прямо у слияния Оми и Иртыша — из берёзы и глины, потому что нормального леса здесь не было. Вторая, покрупнее и посерьёзнее, появилась в 1768-м на правом берегу Оми. Сейчас от неё осталось несколько зданий: Тобольские ворота — единственный подлинник, дошедший почти нетронутым, — Денисовский корпус, здание гауптвахты, комендантский дом, где теперь литературный музей Достоевского. Часть восстановлена, часть — просто стоит, немного растерянно глядя на современный город вокруг.
Я пришёл туда в пятницу после обеда. Туристов не было вообще. Была группа школьников, которых привела женщина в пальто, похожая на учительницу, — и они стояли у Тобольских ворот, слушая её вполуха и переписываясь в телефонах. У одного из мальчиков на рюкзаке висел значок с омской птицей. Я не удержался — спросил.
— Ну это наш, — сказал он. — Прикольно же. Мы из ада.
Он сказал это без злости и без иронии. Просто факт. Мы из ада. Ровно так же, как мог бы сказать: мы из Омска. Для него это одно и то же — и это уже не обидно, это просто идентичность. Поколение, которое выросло с мемом, взяло его себе. Перекрасило в свой цвет.
Советские дома и жизнь внутри них
Омск почти не строит ввысь. В справочниках пишут, что он один из самых «низких» городов-миллионников России — почти нет зданий выше пятидесяти метров. Самое высокое сооружение в городе — труба ТЭЦ-5, 275 метров, построена в 1976 году. Это важная деталь. Город горизонтальный. Он расползается вширь, а не тянется вверх. Советская многоэтажка здесь выглядит иначе, чем в других городах — не подавляет, а стоит как данность, как факт, который давно перестали замечать.
На улице Ленина — она же Любинский проспект в исторической части — сохранился дореволюционный ансамбль. Двухэтажные особняки, чугунные ограды, кирпичная кладка. Рядом — пятиэтажка с облупившейся штукатуркой и вывеска «Продукты 24». На остановке автобуса женщина в цветастом платке ела пирожок прямо на улице, прикрывая его от ветра ладонью. Никто не смотрел на неё. Это просто жизнь. Обычная, без украшений.
В одной небольшой кофейне на улице Гагарина я просидел почти два часа. Пил кофе, слушал разговоры за соседними столиками. Двое мужчин обсуждали какой-то тендер. Девушка с ноутбуком что-то верстала. Пожилая пара молчала — не тягостно, а спокойно, как люди, которым уже не нужно ничего объяснять друг другу. Запах кофе и прогретых батарей. Снаружи — серо и ветрено. Внутри — тихо. Это и есть Омск в октябре.
Те, кто остался
Дмитрию тридцать два года. Он работает инженером на одном из оборонных заводов. Учился в Омском техническом университете, мог уехать — было предложение от компании в Екатеринбурге. Не уехал.
— Я думал об этом серьёзно. Поехал, посмотрел. Там другой темп. Другая суета. Приехал домой и понял: не моё. Тут у меня квартира — ипотеку взял, сейчас почти выплатил. Тут родители. Тут друзья, с которыми мы знакомы с первого класса. Там бы пришлось всё начинать заново.
Я спросил: а мем не мешает? Не обидно — жить в месте, которое весь интернет считает адом?
— Раньше немного обидно было. Сейчас — нет. Смешно скорее. Ты ж сам понимаешь, что это не про город, это про интернет. Интернет любит преувеличивать.
Он помолчал и добавил:
— Зато все знают, где это. Скажешь «я из Омска» — сразу понимают. Это лучше, чем если бы никто не знал вообще.
В этом есть что-то важное. Узнаваемость — даже через насмешку — это всё-таки присутствие на карте. Омск существует. Громко.
Омский характер: закрытый снаружи, настоящий внутри
За две недели в Омске я успел заметить одну вещь, которую сложно описать, но легко почувствовать. Здесь не улыбаются незнакомцам. Не в том смысле, что злые, — просто не принято. Сибирская сдержанность, если угодно. Продавец в магазине на проспекте Мира ответила на вопрос коротко и по делу — никаких «рады вам помочь». Прохожий, у которого я спросил дорогу на улице Интернациональной, объяснил точно и ушёл, не оглянувшись.
Но если омич открылся — это всерьёз. Андрей-таксист под конец поездки вдруг начал рассказывать про своего сына, который учится в музыкальной школе и «хорошо играет на трубе, правда». Валентина Ивановна на набережной угостила меня карамелькой из кармана и сказала: «Вы хороший, сразу видно». Дмитрий позвонил через день и предложил показать Омск «как местный, а не как экскурсовод». Мы ходили три часа. Он рассказывал про дворы, про то, где лучше шаурма, про старый завод у Оми, где раньше работал его дед.
Это то, чего не бывает в Москве. В Москве человек помогает тебе — и это часть сервиса. В Омске человек помогает тебе — и это часть характера. Разница ощутимая.
Что даёт Омск — и чего не даст мегаполис
Последний вечер я провёл снова у Иртыша. Было уже совсем темно. Горели фонари на набережной, отражались в воде длинными оранжевыми столбами. Холодно. Люди почти ушли. Остались только двое подростков с велосипедами и один дедушка с термосом, который смотрел на воду с таким видом, будто она ему что-то должна.
Я думал о том, что даёт этот город своим людям. Не в смысле инфраструктуры или карьерных лифтов — это другой разговор. А в смысле того нематериального, что потом несёшь с собой. Омск даёт масштаб. Иртыш, степь, горизонт — всё это учит не преувеличивать собственную значимость. Омск даёт укоренённость: людей здесь держат не амбиции, а связи — семья, дружба, память о том, где ты рос. Омск даёт честность. Здесь не принято делать вид.
В мегаполисе ты можешь быть кем угодно — это свобода, но это и одиночество. В Омске тебя знают. Помнят, откуда ты. Это бывает тяжело. И это же держит крепче любой ипотеки.
Самолёт вылетал рано утром. Я ехал в аэропорт снова по Красному Пути. Темно. Почти никого. Огни светофоров переключались для пустых улиц. Омск спал — или просто не считал нужным демонстрировать себя в пять утра. Это нормально. Не каждый город обязан быть выставочным.
За две недели я так и не нашёл ада. Нашёл Иртыш, который шире, чем кажется. Нашёл людей, которые не торопятся открываться, но открываются по-настоящему. Нашёл советские кварталы, внутри которых живёт нормальная жизнь без претензий. Нашёл мем на значке у школьника — и понял, что этот мем уже не про ад. Он про то, что Омск существует. Что он здесь.
А вы были в городе, который вам казался одним — пока вы не приехали?