Я перевела деньги и пять минут смотрела на экран телефона, будто он мог вернуть их обратно. Двадцать тысяч. Просто так. Потому что у свекрови «опять трудности».
— Ты чего такая? — Андрей зашёл на кухню, открыл холодильник, достал йогурт.
Я молчала. Он даже не спросил, переводила ли я. Просто знал, что переведу. Как всегда.
— Лен, ну что ты? Мама в сложной ситуации. Коммуналку надо закрыть, у неё отопление дорогое, ты же знаешь.
Я знала. Знала уже третий год подряд. Знала, что в октябре обязательно придёт сообщение: «Андрюша, выручай, совсем беда». И Андрюша выручит. То есть я выручу. Из моей зарплаты, с моей карты, из моего кошелька.
— Удобно устроилась твоя мамаша, — я не узнала свой голос. — Как кризис — так сразу ко мне в кошелёк.
Андрей поперхнулся йогуртом.
— Ты это серьёзно? Моя мать одна живёт, пенсия копеечная...
— Копеечная пенсия, но на Кипр в прошлом году съездила. Я правильно помню?
— Это ей путёвку подарили!
— Кто подарил, Андрей? Мы с тобой подарили. Двести тысяч на двоих с сестрой скинули. Или ты уже забыл?
Он поставил йогурт на стол так резко, что крышка подпрыгнула.
— Не понимаю, что с тобой стало. Раньше ты понимала, что семья — это святое.
Семья. Я посмотрела на него внимательно. Когда он успел так располнеть? Щёки обвисли, глаза стали какими-то маленькими. Или я просто раньше не замечала?
— Твоя семья, — сказала я тихо. — Твоя мама. Но платим почему-то всегда мы.
— Мы — это я и ты, или как?
— Мы — это я. Ты последний раз зарплату приносил когда? В августе? Или в июле уже «премию не дали»?
Он отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь, серый и противный, как всё в этой квартире. Как вся наша жизнь последние годы.
— У меня на работе кризис, — выдавил он наконец. — Ты же знаешь.
Знала. Кризис у него начался три года назад и как-то удивительно совпал с тем, что его мать вышла на пенсию. До этого она работала бухгалтером, получала прилично. А потом вдруг стала беспомощной старушкой, которой срочно нужна помощь.
— Слушай, а давай посчитаем, — я открыла заметки в телефоне. — Вот тут я записываю. За два года мы перевели твоей маме... сейчас... четыреста восемьдесят тысяч рублей. Это не считая подарков на день рождения и Новый год.
— Ты что, учёт ведёшь?!
— Вожу. С прошлого года. Когда поняла, что моя зарплата уходит куда-то в чёрную дыру.
Андрей сел на стул, потёр лицо руками. Я ждала. Раньше я бы уже извинялась, говорила, что сорвалась, что устала. Но что-то внутри меня щёлкнуло сегодня. Может, потому что вчера я видела объявление о продаже квартиры в нашем доме. Трёшка, как наша. Девять миллионов. А у нас на счету — сто двадцать тысяч. За восемь лет брака.
— Моя мать меня одна вырастила, — сказал он наконец. — Отец ушёл, когда мне три было. Она всю жизнь на меня положила.
— И теперь ты на неё кладёшь свою жизнь. И мою заодно.
— Лена, ты чёрствая стала. Жёсткая какая-то.
Чёрствая. Я встала, налила себе воды. Руки дрожали, и я сжала стакан сильнее, чтобы не выронить.
— Знаешь, что я чёрствая? — я обернулась к нему. — Я в декрет не ходила. Мы же решили, что рано. Потом решили, что кризис. Потом — что квартиру надо расширить. Мне тридцать четыре, Андрей. Тридцать четыре года, и у меня нет детей. Зато у твоей мамы есть путёвка на Кипр и закрытая коммуналка.
Он молчал. Я видела, как что-то шевелится у него в голове, какие-то слова подбираются, но ни одно не выходит наружу.
— Завтра позвоню маме, — сказал он наконец. — Скажу, что больше не можем так часто помогать.
— Ага. Как в прошлый раз позвонил. И в позапрошлый.
— Лена...
— Я устала, Андрей. Я просто очень устала.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне, смотрела в окно на дождь. Телефон завибрировал — сообщение от подруги Ксюши: «Лен, ты как? Созвонимся?»
Ксюша знала. Я ей рассказывала урывками, стыдясь, что у меня такая жизнь. Что я — образованная женщина с хорошей работой — живу как придаток к мужу и его матери.
Я не ответила. Вместо этого открыла банковское приложение и посмотрела на историю переводов. Вот они, аккуратные строчки: «Перевод Андреевой Т.П.» Раз в месяц. Иногда два. Суммы разные, но всегда от десяти тысяч.
А внизу, самой последней строкой, висел мой перевод на вклад «Накопительный». Пять тысяч в месяц. Я открыла его полгода назад. Втайне от Андрея. Пока там было всего тридцать тысяч, но это были мои тридцать тысяч. Только мои.
И вдруг я поняла, что открыла этот вклад не просто так.
Утром он ушёл на работу молча. Я проводила его взглядом и подумала, что даже не знаю, куда именно он ходит последние полгода. Офис переехал? Или он теперь работает из дома у кого-то? Я перестала спрашивать после того, как он в третий раз ответил: «Там сложно, не поймёшь».
Зато я отлично понимала другое. Сегодня двадцать третье число. Обычно именно сейчас Андрей начинал готовить почву: вздыхал громче обычного, упоминал, что у мамы опять что-то сломалось. Холодильник. Стиральная машина. Унитаз. За три года у Тамары Петровны сломалось столько техники, что впору было открывать музей бытовых катастроф.
Я налила кофе и открыла чат с Ксюшей.
«Слушай, а у твоей свекрови часто ломается техника?»
Ответ пришёл мгновенно: «Лена, ты о чём? У неё вообще ничего не ломается. Она как-то сказала, что холодильник ещё советский, сорок лет работает. Зачем?»
Я посмотрела на свой телефон. Потом на календарь. Потом снова на телефон.
«Просто интересно стало».
Интересно. Хорошее слово для того чувства, когда земля начинает уходить из-под ног, но ты ещё держишься.
В обед позвонила Тамара Петровна. Я увидела её имя на экране и почувствовала, как что-то сжимается в груди.
— Леночка, здравствуй, родная. Андрюшу можно?
— Он на работе.
— А, ну да, конечно. Слушай, я тут хотела спросить... У меня опять эта проклятая стиральная машина. Мастер сказал, что ремонт дороже выйдет, чем новая. Вы не могли бы... ну, в этом месяце помочь? Я понимаю, что вам тяжело, но мне правда некуда...
Я молчала. Считала про себя. Стиральную машину мы ей покупали полтора года назад. Хорошую, LG. Двадцать восемь тысяч рублей.
— Тамара Петровна, а какая у вас сейчас машинка?
Пауза. Короткая, но я её услышала.
— Ну... та самая, что вы покупали.
— LG?
— Да-да, LG. Вот она и сломалась.
— За полтора года?
— Бывает же, Лена. Техника нынче не та. Раньше делали на совесть, а сейчас всё одноразовое.
Я закрыла глаза. Представила её на другом конце провода. Она сидит на своей кухне в халате, перед ней — чай в хрустальном стакане с подстаканником. Эти подстаканники она очень любит, коллекционирует. Мне как-то показывала: двадцать три штуки, некоторые ещё царские.
— Хорошо, — сказала я. — Я скажу Андрею.
— Спасибо, доченька. Ты у нас такая... понимающая.
Понимающая. Ещё одно хорошее слово.
Вечером я не стала ничего говорить мужу. Просто молча разогрела ужин, поставила на стол. Он ел, уткнувшись в телефон. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, которые когда-то гладили мои волосы и говорили, что я самая красивая. Теперь эти руки только листали ленту и набирали сообщения кому-то.
— Мама звонила, — сказала я.
Он дёрнулся, как от удара.
— Да? И что она?
— Машинка сломалась. Стиральная.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Ну... бывает.
— Та самая, что мы покупали.
— Угу.
— Андрей, посмотри на меня.
Он поднял голову. У него были усталые глаза. Или он просто хотел, чтобы я так подумала?
— Сколько стоит твоя мать? — я спросила тихо. — Ну, в деньгах. Сколько?
— Лена, не надо...
— Четыреста восемьдесят тысяч за два года — это я посчитала. А если с самого начала? С того момента, как она «вышла на пенсию»?
Он встал из-за стола. Тарелка осталась недоеденной.
— Ты хочешь, чтобы я бросил свою мать? Чтобы она жрала один хлеб?
— Я хочу понять, куда уходят деньги. Вот я работаю, получаю семьдесят тысяч. Ты работаешь, получаешь... сколько сейчас? Тридцать? Сорок? Или уже ничего?
Тишина. Такая плотная, что можно было взять нож и резать на куски.
— Сорок пять, — выдавил он. — В среднем.
— Сорок пять. Плюс семьдесят — сто пятнадцать тысяч в месяц. Коммуналка — двенадцать. Еда — двадцать. Остаётся восемьдесят три. Куда они, Андрей?
— Ты что, следователь?
— Я жена. Которая хочет понять, почему мы живём хуже, чем жили пять лет назад, когда я получала сорок тысяч.
Он прошёл в комнату, хлопнул дверью. Я осталась на кухне. Села на его место, доела его ужин. Картошка была уже холодная, но я жевала и думала.
Думала о том, что в субботу Тамара Петровна выкладывала в соцсети фотографию из ресторана. «С подругами отмечаем день рождения Люси». На столе — суши, вино, торт. Подпись: «Жизнь прекрасна в любом возрасте!»
Думала о том, что три месяца назад она летала к сестре в Сочи. «Андрюша купил билет, такой заботливый сын».
Думала о том, что у неё новый телефон. Айфон. «Нашла по акции, почти даром».
Я открыла её страницу. Пролистала назад, на год, на два. Вот она в Турции — «спасибо сыночку за путёвку». Вот в новом пальто — «сын подарил на день рождения». Вот на маникюре, на массаже, в театре.
А вот я. Я в старых джинсах, которые купила четыре года назад. Я без отпуска, потому что «в этом году не складывается». Я с окрашиванием раз в полгода вместо раз в два месяца. Я с обедами из дома, потому что кафе — это «лишние траты».
Телефон завибрировал. Сообщение от Ксюши: «Лен, ты там как? Может, встретимся?»
Я посмотрела на часы. Половина девятого. Обычно я бы отказалась: поздно, завтра работа, устала. Но сегодня я написала: «Давай. Через полчаса у тебя?»
Когда я одевалась, Андрей вышел из комнаты.
— Ты куда?
— К Ксюше.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Может, и правда впервые — женщину, которая не спрашивает разрешения.
— Лена, давай поговорим нормально...
— Давай. Когда вернусь.
Я вышла на лестницу, и только тогда поняла, что руки дрожат. Не от страха. От чего-то другого. От того, что внутри что-то менялось, ломалось и складывалось заново. Как пазл, который наконец-то начал показывать настоящую картинку.
И картинка эта мне совсем не нравилась.
Ксюша открыла дверь в халате, с полотенцем на голове.
— Я думала, ты шутишь, — сказала она. — Проходи.
У неё на кухне пахло кофе и чем-то сладким. На столе стояла открытая коробка с эклерами.
— Угощайся, — кивнула она. — Я сегодня сорвалась. Диета подождёт.
Я села, взяла эклер. Откусила. Крем был холодный, с привкусом ванили.
— Рассказывай, — Ксюша налила кофе в две чашки.
Я рассказала. Про машинку. Про четыреста восемьдесят тысяч. Про фотографии в соцсетях. Про то, как Андрей встал из-за стола и хлопнул дверью.
Ксюша слушала молча. Потом сказала:
— Лен, а ты знаешь, сколько Тамара Петровна получает пенсию?
— Нет.
— Двадцать три тысячи. Я случайно слышала, как она Вере жаловалась. Помнишь Веру с пятого этажа?
Двадцать три тысячи. Плюс то, что даёт Андрей. Получается... сорок? Пятьдесят? А она живёт как на сто.
— Может, она ещё откуда-то получает? — спросила я.
— Может. А может, просто умеет просить. И твой Андрей не умеет отказывать.
Я допила кофе. Он был крепкий, обжигающий.
— Что мне делать?
— А что ты хочешь?
Хороший вопрос. Чего я хочу? Чтобы Андрей перестал давать матери деньги? Чтобы она перестала звонить? Чтобы всё стало как раньше?
Но раньше... раньше я просто не замечала. Не считала. Не складывала цифры в таблицу.
— Я хочу, чтобы он выбрал, — сказала я. — Меня или её.
Ксюша покачала головой.
— Лен, он уже выбрал. Давно. Просто ты не хотела это видеть.
Я вернулась домой в одиннадцать. Андрей сидел на диване с телефоном. Когда я вошла, он поднял голову.
— Ну что, наговорилась?
— Да.
Я разделась, прошла в ванную, умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Тридцать шесть лет. Морщинки у глаз. Седые волосы у висков, которые я закрашиваю раз в полгода. Усталость в глазах.
Когда я вышла, Андрей стоял у двери в спальню.
— Лена, давай поговорим.
— Давай.
Мы сели на кровать. Он взял мою руку. Его ладонь была тёплая, немного влажная.
— Я понимаю, что ты злишься, — начал он. — Но это моя мама. Она одна. У неё никого, кроме меня.
— У неё есть пенсия, — сказала я. — Двадцать три тысячи. Этого хватает, чтобы не умереть с голоду.
Он дёрнул рукой.
— Откуда ты знаешь?
— Неважно. Важно другое. Ты даёшь ей минимум двадцать тысяч в месяц. Иногда больше. Зачем?
— Ей нужно.
— На что? На рестораны? На театры? На новый телефон?
Он отпустил мою руку.
— Она имеет право жить достойно.
— А я?
Тишина.
— Ты работаешь, — сказал он тихо. — У тебя есть деньги.
— Мои деньги. Которые я зарабатываю. А твои деньги — это наши деньги, да? Которые ты можешь тратить как хочешь?
— Я не это имел в виду...
— А что ты имел в виду, Андрей? Объясни мне. Потому что я правда не понимаю.
Он встал, подошёл к окну. Постоял, глядя в темноту.
— Когда отец ушёл, мне было двенадцать, — сказал он. — Мама работала на двух работах. Мы жили на хлебе и макаронах. Она не покупала себе ничего. Всё мне. Обувь, одежду, книги. Я помню, как она стояла в очереди за моей курткой. Три часа. Зимой. Потому что была распродажа.
Я слушала. Я знала эту историю. Он рассказывал её раньше, когда мы только встречались.
— И теперь я хочу, чтобы она жила нормально, — продолжил он. — Чтобы могла купить себе что хочет. Съездить куда хочет. Это так плохо?
— Нет, — сказала я. — Это хорошо. Но за чей счёт?
Он обернулся.
— Что ты хочешь услышать? Что я плохой сын?
— Я хочу услышать, что ты видишь меня. Что ты понимаешь: я тоже устаю. Я тоже хочу в отпуск. Я тоже хочу новое пальто и нормальное окрашивание. Но я не прошу. Потому что думаю о нас. О семье.
— Мама — тоже семья.
— Нет, Андрей. Мама — это твоё прошлое. А я — твоё настоящее. И если ты не видишь разницы, то у нас проблема.
Он сел обратно на кровать. Закрыл лицо руками.
— Я не знаю, что делать, — сказал он глухо. — Я правда не знаю.
— Тогда я скажу. Завтра ты позвонишь маме и скажешь, что больше не можешь давать ей деньги каждый месяц. Что у нас свои расходы. Что ты поможешь в экстренных случаях, но не будешь спонсировать её образ жизни.
— Она не поймёт.
— Тогда объясни.
— Она обидится.
— Пусть.
Он поднял голову. Посмотрел на меня так, будто я предложила ему убить кого-то.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А если я не смогу?
Я встала. Подошла к шкафу, достала подушку и одеяло.
— Тогда ты будешь спать на диване. До тех пор, пока не сможешь.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Лена...
— Спокойной ночи, Андрей.
Я закрыла дверь. Легла в кровать. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно.
Утром он ушёл на работу раньше обычного. Не попрощался. Я сидела на кухне с кофе и думала: а вдруг он не позвонит? Вдруг выберет мать?
В обед пришло сообщение: «Я позвонил. Она плакала. Сказала, что я предатель».
Я ответила: «Я знаю, что тебе тяжело. Спасибо».
Вечером он пришёл усталый, серый. Сел на кухне, опустил голову на руки.
— Она сказала, что я для неё умер, — произнёс он тихо.
Я подошла, обняла его за плечи.
— Она не это имела в виду.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она позвонит. Через неделю. Может, через две. И попросит прощения. Или не попросит, но позвонит. Потому что ты ей нужен. Просто теперь на других условиях.
Он поднял голову. Глаза были красные.
— А если не позвонит?
— Тогда значит, ты всё равно сделал правильно. Потому что любовь — это не про деньги.
Тамара Петровна позвонила через девять дней. Я услышала, как Андрей разговаривает с ней в коридоре. Голос был тихий, осторожный.
Когда он вернулся на кухню, я спросила:
— Ну как?
— Она попросила в долг пять тысяч. До пенсии.
— И что ты ответил?
— Что дам три. И это последний раз в этом месяце.
Я кивнула. Это было не идеально. Но это было начало.
А вечером я купила себе краску для волос. Хорошую, дорогую. Покрасилась сама, в ванной, под музыку из телефона. Посмотрела в зеркало и увидела женщину, которая наконец-то перестала ждать разрешения жить.