Степан Ильич, бывший егерь, а ныне просто крепкий пенсионер с обветренным лицом, остановил своего старенького гнедого коня у края осыпи. Неделю назад здесь, в глухом ущелье за Чулышманом, тряхнуло землю. Мелкое землетрясение, балла на три, но кусок скалы откололся знатный.
Рядом, тяжело дыша, спешился его племянник, тридцатилетний Серега. Он работал механиком в райцентре и в горы ходил редко, в основном — за компанию с дядькой, чтобы тот не сгинул в тайге один.
— Ну и завалы, Илыч, — выдохнул Серега, вытирая пот со лба. — Тут тропу месяц расчищать надо. Конь ноги поломает.
Степан Ильич не ответил. Он щурился, глядя на свежий срез скалы. Там, где веками лежал серый гранит, теперь зияла гладкая, абсолютно ровная поверхность. И она не была камнем.
— Сереж… Поди-ка сюда. Это чёй-то там светится?
Они подобрались ближе, скользя по осыпающейся щебенке. Перед ними в скалу была вмонтирована плита. Высотой метра три, шириной — два. Цвет у нее был странный: матово-черный, поглощающий свет, без единого пятнышка ржавчины или царапины. А в самом центре плиты находился круг, испещренный бороздами, похожий на гигантскую шестеренку или календарь майя.
Серега присвистнул.
— Это что за бункер? Военные? Или геологи в советское время пробили?
— Геологи так не строят, — покачал головой егерь, проводя шершавой ладонью по металлу. Он был теплым. Не нагретым солнцем, а хранящим какое-то глубинное, внутреннее тепло. — Смотри какая искусная работа! Это не советские, да и не буржуйские.
— А кто? — Серега почесал затылок.
— Туунын или кырдын ээзи.
— Кто?
— Хозяева здешние. Мне бабка рассказывала, а ей её бабка, что давным давно с гор спускались духи, похожие на людей и учили их всяким премудростям.
— Может и были духи, а теперь здесь нет никого. А может там золото за дверью. Вскрывать надо!
Серега принес инструмент. Попытался подковырнуть край круга — металл даже не звякнул, монтировка соскользнула, словно по льду.
— Бесполезно, Илыч. Тут резак нужен или динамит.
Но Степан Ильич смотрел на борозды в круге. Всю жизнь он распутывал следы зверей, читал лес, как открытую книгу. Он положил обе ладони на шестеренку и, повинуясь какому-то древнему инстинкту, надавил и повернул вправо.
Внутри скалы что-то глухо, утробно ухнуло. Не было скрипа петель или скрежета металла. Раздался долгий, тяжелый выдох, похожий на звук открываемой вакуумной упаковки. Черная плита дрогнула и беззвучно ушла вглубь, а затем сдвинулась вбок, открывая проход.
Из темноты пахнуло не сыростью подземелья, а свежим ветром, запахом цветущих яблонь и озоном после грозы. Но какие яблони на Алтае в середине октября?
— Илыч, мне это не нравится, — попятился Серега. — Мало ли что там… Радиация какая-нибудь.
— Радиация яблоками не пахнет, — отрезал старик, снимая с плеча двустволку. — Пошли. Хоть одним глазком глянем. Умереть от любопытства обиднее, чем от медведя.
Они шагнули в проем. Коридор был коротким, метров пять, выложенный тем же черным материалом. А за ним…
Степан Ильич замер, опустив ружье. Серега позади него издал сдавленный звук, похожий на всхлип.
Они стояли на таком же уступе скалы. Но Алтай перед ними был другим. Не было снежных шапок на дальних вершинах — горы утопали в густой, изумрудной летней зелени. Небо было пронзительно синим, без единого облачка, а внизу, в долине, где в их мире лежала пара заброшенных деревень с покосившимися заборами, раскинулся живой, огромный поселок.
Только дома были не из гнилого бруса. Они светились чистотой, крытые черепицей, с ухоженными садами. По ровным, как стекло, дорогам беззвучно двигались машины странной, обтекаемой формы. А над долиной, на высоте птичьего полета, медленно плыли два серебристых дирижабля.
Серега достал из кармана бинокль, которым обычно высматривал маралов, и прильнул к окулярам.
— Илыч… — голос парня дрожал. — Я сплю. Точно сплю. Это же наша долина. Вон изгиб реки, вон Шаман-камень. Но…
— Дай сюда, — Степан Ильич выхватил бинокль.
Дома были на месте. Но они были большим, двухэтажным, из светлого дерева. Во дворе бегали дети.
А на просторной веранде сидел мужчина. Седой, крепкий, с обветренным лицом. Он чинил рыболовную сеть. Рядом с ним стояла женщина в легком платье, она смеялась и наливала ему чай.
Бинокль в руках егеря дрогнул.
Женщину звали Нина. Сорок лет назад Степан Ильич поссорился с ней из-за какой-то глупой, молодой гордости. Она уехала в Новосибирск, вышла замуж за другого, а он так и остался бобылем в тайге, заливая тоску работой и редкими стопками водки. А этот мужчина на веранде… Это был он сам. Только лицо у того, другого Степана, было не угрюмым, а спокойным и светлым.
— Илыч, пусти, — Серега забрал бинокль. Он жадно смотрел на другой конец поселка. И вдруг осел на землю, обхватив голову руками. — Там батя…
Отец Сереги, родной брат Степана, спился и замерз в сугробе десять лет назад, когда рухнул местный совхоз.
— Он там живой, Илыч. На тракторе едет. Трезвый. И школа там новая стоит, большая… Дай к нему! Хотя бы обниму...
Двое мужчин сидели на краю чужого мира, оглушенные и раздавленные.
— Что это, дядь Степа? Рай? — прошептал Серега.
— Нет, Сереж, — Степан Ильич тяжело вздохнул, доставая кисет. Руки у него тряслись. — Это не рай. Это та же самая земля. Только… помнишь, я тебе рассказывал, как кедр растет? Если ветку в начале ветром сломает, он в другую сторону ствол пустит. Вот это — другая ветка.
— Параллельный мир? Как в кино?
— Называй как хочешь. Это мир, где мы, дураки, не наделали ошибок. Где я догнал Нину на станции и не пустил в город. Где твой батька не сломался, когда завод закрыли. Где люди, видать, решили строить, а не воровать. Не знаю я, но смотри как здесь красиво. Значит, можно хорошо жить, значит есть шанс.
Серега вскочил. В глазах его загорелся отчаянный, лихорадочный огонь.
— Так пошли туда! Илыч, спустимся! Батя живой! Я к нему подойду, я… Я здесь останусь! На кой черт мне наши болота и моя ипотека на сорок лет? Я здесь жить хочу!
Степан Ильич встал. Он посмотрел на племянника тяжело, по-медвежьи.
— Сядь.
— Дядь Степа, ты не понимаешь…
— Сядь, говорю! — рявкнул старик так, что эхо ударилось о скалы.
Серега сник и опустился на траву.
— Ты куда собрался? — тихо, но жестко сказал егерь. — К отцу? А ты подумал, кто ты там для него? Там у него есть свой Серега. Выросший с живым, трезвым отцом. Учившийся, может, в институте, а не гайки крутящий в гараже. Ты заявишься к нему, грязный, с перегаром вчерашним, и скажешь: «Здравствуй, папа, я твой сын из мира, где ты сдох под забором»? Ты чужую жизнь сломать хочешь? Не наше это.
Серега заморгал. По его грязным щекам покатились слезы.
— А ты? — с вызовом бросил он. — Ты бы не хотел к теть Нине спуститься? Упасть в ноги?
Степан Ильич снова посмотрел в долину. На веранду, где его копия обнимала женщину, которую он любил всю жизнь. Сердце рвалось на куски, ныло так, словно в грудь всадили нож и медленно проворачивали. Как легко было бы спуститься. Спрятаться в лесу. Просто смотреть на нее издали.
— Хотел бы, — честно признался старик. — Больше всего на свете. Но нельзя, Сережа. Это их черновик набело переписан. А мы свой сами изгадили. Свою жизнь надо жить, а не чужую красть. Там, — он кивнул на светящуюся долину, — мы лишние. Призраки. А призраки приносят только беду.
Он закинул ружье на плечо и отвернулся от залитого солнцем чужого Алтая.
— Пошли домой, племяш. Лошади замерзли.
Они шли по черному коридору молча. Выйдя в свой, серый, продуваемый осенним ветром мир, Степан Ильич нажал на край круга. Дверь беззвучно встала на место, слившись со скалой так, что не осталось даже трещинки.
— Дядь Степа, — шмыгнул носом Серега, когда они уже садились в седла. — А кто эту дверь поставил? Пришельцы?
— А кто его знает, Сереж, — философски ответил старик. — Может, пришельцы. А может, сам Господь Бог оставил щелочку. Чтобы мы посмотрели, да решили жить по совести.
— Зачем? Чтобы тошно стало от того, как мы сейчас живем?
Степан Ильич натянул поводья, погладил коня по гриве и посмотрел на племянника ясным, посветлевшим взглядом.
— Чтобы мы поняли, дурак, что всё в наших руках. Понимаешь? Если тот, другой Степан, смог построить дом и сохранить любовь — значит, и я не совсем бракованный. Значит, это в нашей природе есть. Человеком быть. Ты вот себя всё время неудачником называешь. А зачем? Ты не пиво соси каждый вечер, а курсы закончи какие-нибудь или женись наконец на хорошей бабе. Авось будешь жить лучше, чем за этой дверью. Только делай что-то, а не сиди сиднем и не жди, что тебе всё принесут на подносе, да маслом намажут.
Всю обратную дорогу они молчали, но это было не тяжелое молчание. Серега не думал о кредитах и разбитой машине в гараже. Он думал о том, что вернется, обнимет жену, с которой ругался последние полгода, и запишется на курсы инженеров, о которых давно мечтал. У него же перед глазами был пример — он сам, только лучший.
А Степан Ильич, вернувшись в свою пустую избу, не стал, как обычно, затапливать печь и наливать стопку.
Он подошел к старому комоду, достал из-под стопки белья пожелтевшую записную книжку. Полистал, щурясь без очков. Нашел городской номер.
Подошел к дисковому телефону, который работал через раз, снял трубку и, дождавшись гудка, уверенно покрутил диск.
Гудки шли долго. Потом трубку сняли.
— Алло? — раздался пожилой, но до боли знакомый женский голос.
— Здравствуй, Нина, — сказал Степан Ильич. И впервые за сорок лет улыбнулся так широко, что морщины на его лице разгладились. — Это Степан. Я знаю, что прошло много времени. Но… ты не против, если я приеду в гости? Нам надо столько всего исправить.
Дверь между мирами закрылась навсегда. Но дверь в новую жизнь только что приоткрылась. И ключом к ней оказался не черный металл древних духов, а простое человеческое решение.
Спасибо за внимание!