«Дашка, ты опять за картошку взялась?» – Игнат ворвался на кухню, его взгляд, обращенный ко мне, был полон праведного гнева, будто я намеревалась совершить кулинарное преступление. «Это чистые углеводы! Ты хоть представляешь, какой вред они наносят организму?»
Аппетитно шкворчащая на сковороде картошка была моим молчаливым ответом. Я орудовала деревянной лопаткой, погруженная в свои мысли. Еще каких-то полгода назад слово «углеводы» не вызывало в Игнате такого бурного возмущения. Конечно, он его знал, мы в школе биологию проходили. Но тогда это слово не обладало тем ядовитым оттенком, которым окрасилось с недавних пор.
Все началось полгода назад, когда Игнату стукнуло сорок, и его разум, как говорится, «поехал на почве здоровья». Первым звоночком стали гантели, коврик для йоги и скакалка, которые он приобрел одновременно. Поначалу я даже обрадовалась, видя в этом позитивные перемены.
«Ну, наконец-то!» – подумала я. – «Хоть какая-то активность! А то ведь целыми днями просиживает за компьютером, спина ноет, колени хрустят». Я искренне восхищалась своим мужем, который, казалось, решил взяться за себя.
Но гантели и коврик стали лишь предвестниками шторма. За ними явилась тяжелая артиллерия. Игнат, будто одержимый, приобрел абонемент в спортзал, а затем погрузился в мир пищевых добавок. Протеин в банках, размером с ведро, загадочные аминокислоты, обжигающие жиросжигатели, витамины для суставов – кухня напоминала аптечный склад, заставленный до потолка.
«Игнат, – молила я, – послушай, мы не можем позволить себе лосось, авокадо и шпинат каждый день. Ты столько не зарабатываешь».
«Здоровье бесценно, – отвечал он с неуемным азартом. – Ты просто не понимаешь. Вот начнешь тренироваться со мной, тогда и прозреешь».
Я же, бухгалтер в строительной фирме, восемь часов погружалась в мир цифр, накладных и счетов-фактур, выжатая как лимон. Домой – в магазин, затем ужин по мужу («жареная картошка – яд!»), уборка, стирка, глажка до глубокой ночи.
Когда, скажите, мне было заниматься собой? В три часа ночи, между глажкой его спортивных штанов и приготовлением протеинового коктейля?
Но я терпела. Верила, что это пройдет, что он «перебесится». Знала, что мужчины в сорок лет вступают в кризис среднего возраста, превращаясь в неуправляемых подростков, одержимых желанием что-то доказать. Возможно, самим себе. Я надеялась, что муж наиграется и успокоится.
Однако Игнат не успокаивался. Напротив, он наращивал обороты. Его увлечение стало поглощать еще больше денег, он окончательно сошел с ума на почве здорового образа жизни. Общение с ним стало невыносимым.
«Дашка, – говорил он, оглядывая меня с ног до головы оценивающим взглядом, – тебе бы тоже не мешало собой заняться. Ну, форму подправить. А то бока совсем висят».
Но даже без слов его взгляд говорил красноречивей. По нему я понимала все: его презрение, его отвращение, будто ему было противно на меня смотреть.
А я, разглядывая себя в зеркале, недоумевала. Да, мне уже не двадцать. Мне сорок один. Я, конечно, не первая красавица, но и не уродка. Обычная женщина среднего возраста. Уставшая, да. С кругами под глазами от недосыпа. С десятью лишними килограммами, которые появились после тридцати пяти и упрямо не желали исчезать.
Глаза моего мужа, Игната, были полны брезгливости — я никак не могла понять, что же вызывает в нем такое отвращение.
А потом я сломала правую руку. Лестничные пролеты подъезда стали моим личным Эверестом. Поскользнувшись, я инстинктивно схватилась за перила, но рука подвернулась под немыслимым углом, и резкий хруст разорвал тишину. Оказавшись на ступеньках, я прижимала к груди пульсирующее запястье, чувствуя, как распухает боль.
«Больничный, два месяца минимум», — констатировал травматолог, пожилой, уставший от жизни мужчина, чьи руки всегда пахли гипсом. — «Перелом со смещением. Нужна операция, затем долгое восстановление и разработка».
«Надо было смотреть под ноги», — бросил Игнат, когда я, с рукой, облаченной в гипс, вернулась из травмпункта.
Ни капли сочувствия, ни тени поддержки. Лишь обвинение.
«Если бы ты тренировалась, у тебя была бы нормальная координация. Вестибулярный аппарат, мышечный корсет — все это достигается регулярными занятиями».
Я смотрела на его новую спортивную футболку за три тысячи рублей, обещавшую чудотворный отвод влаги. На его кроссовки для зала, с невесомой амортизацией и идеальной поддержкой стопы. На банку протеина с ванильным оттенком. И в этот миг я осознала: все это теперь нам не по карману.
«Игнат, — сказала я, пытаясь уйти от этой невыносимой правды, — у нас не будет денег. Я не смогу работать несколько месяцев. Если, конечно, не освою ловкость левой руки».
Он пожал плечами.
«Учись. Ты же бухгалтер. Не все ли равно, какой рукой в клавиши стучать? Разве мало левшей? Это все дело привычки».
Меня охватила глубокая обида. Особенно остро я чувствовала ее, вспомнив, что последние полгода я в одиночку тянула на себе весь этот дом, все эти счета, всю эту его блестящую спортивную мечту.
«Хорошо», — промолвила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — «Я научусь. Я все буду делать левой рукой. Только после операции».
На следующий день ужин не появился на столе. Игнат вернулся из зала, голодный, заглянул в холодильник и обнаружил там лишь пустоту.
«Дашка, а что поесть?» — спросил он.
— Не знаю, — отозвалась я с дивана, где, подложив подушку под загипсованную руку, уютно устроилась. — Поищи. Может, найдешь что-нибудь. Или сам себе приготовь. И заодно мне. Мне до сих пор не покорился дзен чисто рукотворной моркови и виртуозной шинковки капусты одной левой.
Игнат, буркнув что-то на прощание, удалился. Его поиски увенчались обнаружением в холодильнике пельменей, сваренных им на двоих.
— Углеводный бунт, — пронеслась мысль, вызвав ироничную улыбку.
Через три дня черёд пельменей сменился дефицитом чистых спортивных штанов. Стирка, вернее, процесс её завершения, буксовал. Признаюсь, машинка — верный помощник, но развешивать сырое белье, когда одна рука скована гипсом, — задача из области фантастики.
— Даша, — произнес Игнат через несколько дней, и в его голосе слышалось роптание, — в этом есть какая-то нечестность.
— Что именно тебя смущает? — поинтересовалась я, не отрываясь от книги.
— Мне кажется, ты всё это делаешь мне назло.
— Игнат, — я отложила книгу, взгляд мой стал серьёзным, — полгода я была твоим личным финансовым директором, спонсором спортзала, поставщиком протеина и покровителем кроссовок. Твоя зарплата, как бы ты ни старался, не покрывала этих расходов. Ты жил не по средствам, и я молчала, стараясь быть образцово-понимающей женой.
— Я готовила тебе, стирала твою одежду, гладила твои, как ты их называл, «специальные» футболки. А ты смотрел на меня, как на прислугу, с которой стыдно появиться на людях. Ты вечно твердил, что мне нужно больше зарабатывать. Вот и зарабатывай. На еду. На абонемент. На всё. Только теперь — сам, без моей протекции.
Он молчал, глядя на меня то с обидой, то с гневной искрой в глазах.
— Значит, я теперь и в спортзал не могу ходить? — наконец выдавил он, и в голосе его звучала горечь. — Без твоей зарплаты нам на это не хватит?
— Нужно больше зарабатывать, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Твои же слова, помнишь? Хочешь — ходи. Я не запрещаю. Стремись, зарабатывай.
Он снова замолчал, лишь напряженно сопел, словно пытаясь проглотить обиду. Потом, как будто ничего и не произошло, побрел на кухню варить пельмени. Одно слово — детский сад "Ромашка", да и только.
Я осталась лежать на диване, и с горькой ясностью осознала: пятнадцать лет я жила не с мужчиной, а с капризным, инфантильным ребенком. Но я отказывалась это видеть, упорно не желала признавать. Я хотела быть счастливой, и сама, без посторонней помощи, строила это свое счастье, не ожидая, пока муж снизойдет до каких-либо действий.
А теперь, когда я, волею обстоятельств, временно выбыла из привычного жизненного ритма, его полная неспособность и откровенное нежелание хоть как-то потрудиться на общее благо стали очевидны, как никогда.
И самое обидное, что мой муж так и не понял самой простой истины: бесплатного спортзала не бывает. За свои прихоти и "хотелки" нужно платить. И если не деньгами, то своим временем, своими силами, своей отдачей.