Знаете, есть такая особая категория людей — изобретатели. Мы привыкли думать о них как о седых волшебниках в лабораториях, которые, потирая руки, дарят человечеству вечный двигатель и таблетки от всех болезней. Мы представляем момент «Эврика!» как нечто светлое, полное шампанского и ликования толпы. Нам кажется, что человек, придумавший нечто великое, до конца своих дней купается в лучах славы, почивая на лаврах и довольно поправляя нимб. Но стоит копнуть чуть глубже, заглянуть в письма, дневники, поздние интервью — и начинается такая чертовщина, что становится не по себе.
Я тут на днях перебирал биографии великих умов и понял одну жуткую вещь: дьявол, видимо, вовсе не сидит в засаде с вилами у врат ада. Он гораздо хитрее, изощреннее и циничнее. Он просто стоит за плечом у гениального химика или программиста, заглядывает в чертежи и ласково шепчет на ухо, когда тот выводит последнюю формулу: «Жми на кнопку, дружок. Будет весело. Обещаю, ты еще пожалеешь, но будет поздно». И они жали. А потом, годы спустя, просыпались в холодном поту, когда видели плоды своих трудов по телевизору, в газетах или просто в зеркале.
Давайте разложим эту коллекцию раскаяний, словно карточный пасьянс на старом суконном столе. От почти безобидных шалостей, от которых хочется пожать плечами, до настоящей бездны, глядя в которую начинаешь понимать древних греков с их мифами о Прометее. Пойдем с конца, от смешного к страшному, потому что смех, как известно, лучшая броня, защищающая от ужаса, — пока смеешься, еще можно делать вид, что это не про тебя.
Начнем с Тима Бернерса-Ли. Этот человек, сэр Тим, придумал Всемирную паутину. Всемирную, Карл! Можно сказать, сотворил цифровую вселенную из ничего, из единиц и нулей, дал нам гиперссылки и браузеры. И знаете, о чем он жалеет больше всего на свете? О двойном слеше — «//». Эти две косые черты не дают ему спать по ночам. Ему кажется, что человечество зря потратило миллиарды часов на их набор на клавиатуре. Он подсчитал, и у него, видимо, сердце обливается кровью при виде каждой напечатанной косой линии. Я смотрю на Тима и думаю: вот это уровень невротизма, достойный Оскара. Посреди интернета, кишащего порнографией, троллями, фейковыми новостями, сектами и магазинами, торгующими чем попало, отца-основателя гложет мысль о типографике. Тим, если бы ты только знал, ЧТО люди будут писать и вытворять после твоих драгоценных слешей, ты бы радовался, что они вообще буквы не забыли и продолжают дышать.
Но это только цветочки. Донг Нгуен, вьетнамский парень, программист-одиночка, создал игру «Flappy Bird». Такую дурацкую, пиксельную, архаичную, где птица с нарисованными глазами долбится в трубы, как заведенная. Он хотел лишь одного: чтобы люди скрашивали минуту в очереди или в метро. Ни сюжета, ни графики, ни смысла — чистая механика, щелчок-щелчок-смерть. Она стала хитом. Она стала безумием. Люди зависали в ней, теряя чувство времени и чувство меры. Игра приносила ему по пятьдесят тысяч долларов в день. Пятьдесят тысяч! В день! А он получил зависимость посильнее героиновой, только платой был не кайф, а бешенство от собственного бессилия — от того, что ты не можешь пролететь эту дурацкую трубу. И что же Донг? Он возненавидел себя. Он возненавидел свое творение до такой степени, что удалил игру из всех магазинов, добровольно отказавшись от состояния, потому что она, цитирую, «разрушала его простую жизнь». Его перестала радовать еда, он не мог спать, ему казалось, что мир сошел с ума из-за пиксельной дуры. Вот тут я впервые всерьез задумался о природе зла. Неужели демон искушал вьетнамского парня через пиксельную птичку? Славы захотел? Денег? Получил. И понял, что рай земной — это когда на тебя никто не смотрит, пальцем не тыкает, а в твоем собственном телефоне нет твоего же проклятого приложения.
Итан Цукерман (не путать с Марком, боже упаси) придумал всплывающую рекламу. Поп-ап. Ту самую гадость, которая неожиданно перекрывает текст, который ты читаешь, орет про казино, казино, казино, про похудение чудо-средством и про удлинение члена. Спустя годы он прилюдно извинился. Вышел и сказал: я сожалею. Назвал свое детище «крайне назойливым» и принес человечеству покаяние. Тут даже дьявол, думаю, скромно потупил взгляд и спрятал копыта под лавку. Это не грехопадение, это хулиганство. Выпустить комара в комнату, где спят люди. Мелко, но до чего же мерзко.
А вот Роберт Пропст — персонаж куда более трагикомичный, фигура почти шекспировского размаха в мире офисной мебели. Архитектор с добрым сердцем и ясным взором. Он посмотрел на стандартные офисы шестидесятых и ужаснулся: люди сидят в открытом пространстве, как селедки в бочке, шумят, стучат, кашляют, мешают друг другу, нет ни уединения, ни покоя. И Роберт, движимый гуманизмом, придумал «Action Office» — модульную систему легких перегородок. Личное пространство! Уют! Защита от взглядов и шума! Человек в своем коконе может наконец сосредоточиться! А корпорации посмотрели на его благую идею и сказали: «О, дешевые стены! Теперь можно впихнуть вдвое больше народу на ту же площадь, заставив их дрожать в этих закутках!» Так родились «кубиклы» — эти тесные клетушки без окон, без дверей, где умирает душа офисного планктона, где люди сидят, как куры-несушки в промышленном птичнике. Пропст, увидев, во что превратили его детище, был в ужасе. Он пытался отозвать патент! Он ходил по инстанциям и кричал, что это не то, что он задумал. Он называл детище своей мысли «муравейниками» и «депрессивными коробками». Представляете чувство отца, который хотел построить для детей уютные домики с садиком, а построил концлагерь для хомячков с бетонным полом? Дьявол здесь посмеялся особенно зло: он взял доброту и превратил ее в тюрьму.
Джон Сильван, изобретатель кофейных капсул, однажды оглядел свалки мира, заваленные горами пластикового мусора, посмотрел на орды кофеиновых зомби, которые без своей капсулы не могут начать день, и с горечью сравнил свое изобретение с сигаретами. Кофе — новая никотиновая зависимость, подумал он, и я, Джон, ее Мефистофель в отделе горячих напитков, продающий удовольствие в пластиковой упаковке, которая будет разлагаться дольше, чем продлится память о тебе самом.
Камран Логман хотел как лучше. Всегда хотел как лучше. Федеральное бюро расследований обратилось к ученым с просьбой: создайте нелетальное оружие для разгона демонстраций, чтобы не убивать людей. Камран, педантичный, добросовестный, с инженерной скрупулезностью, создал перцовый баллончик. Рассчитал концентрацию, написал подробнейшую инструкцию, как его применять, чтобы никого не покалечить, а лишь временно обезвредить. А потом, спустя годы, он увидел по телевизору репортаж. Полицейские, уставшие, злые, безликие в своей форме, поливали из его баллончиков связанных людей, тыкали струей в глаза старикам, которые просто стояли в стороне. Логман, глядя на экран, чувствовал себя так, будто это он сам стоит там и нажимает на распылитель. Его дьявол был не в формуле, а в силе, которой не место в руках уставшего от жизни человека, получившего власть над безоружным.
Артур Галстон, ботаник. Милый, интеллигентный человек в очках, с тихим голосом. Он искал способ заставить сою расти быстрее. Хотел накормить мир, победить голод. Вывел вещество, которое делало растения сверхчувствительными к свету и ускоряло их рост. А военные химики рядом (тоже, кстати, не монстры с рогами, а просто химики, которые ходили в те же столовые и растили таких же детей) сказали: «О, это вещество делает растения сверхчувствительными? А если дать его наоборот, но в концентрированной дозе, чтоб они сбрасывали листву, как осенью, только мгновенно?» Так родился «эйджент оранж». И полетели самолеты, и распыляли эту гадость с неба над джунглями Вьетнама. Чтобы листья опали, и партизан стало видно с высоты. Чтобы выиграть войну. А потом на свет появились дети... без рук, без глаз, с такими чудовищными мутациями, что страшно писать об этом даже сейчас, спустя полвека. И вот Галстон, ботаник, который просто хотел ускорить рост бобов, видит фотографии этих детей. Он перестал есть. Он перестал спать. Десять лет он колотил в двери Пентагона, прорывался на пресс-конференции, кричал, требовал запретить его же открытие, выжечь его каленым железом из арсеналов. Он вырвал у дьявола свою формулу обратно, но дети уже родились. И они продолжали рождаться.
Альфред Нобель. Шведский промышленник, богач, столп общества. Однажды утром он развернул газету и обомлел: он прочитал свой собственный некролог. По ошибке журналисты похоронили его раньше времени (перепутали с братом) и написали: «Умер торговец смертью». Жирно, черным по белому. Нобель, живой и здоровый, чуть не поперхнулся утренним кофе. Он ведь изобретал динамит для благой цели! Он искренне верил в наивную, почти детскую теорию: если сделать оружие настолько чудовищно мощным, что две армии испарятся в одну секунду вместе с городами, то люди, в ужасе осознав масштаб катастрофы, разбегутся по домам, распустят войска и никогда больше не возьмут в руки меч. Гуманизм через тотальное уничтожение. Красивая теория, очень логичная, очень кабинетная. Но жизнь, как всегда, оказалась проще и грязнее: динамит просто стал убивать быстрее, больше и эффективнее. И Нобель, мучимый видением собственного некролога, который он прочел при жизни, заживо похороненный под этим страшным словом «торговец смертью», придумал Нобелевскую премию. Он откупился. Посмертно. Всё свое гигантское состояние — тем, кто приносит пользу человечеству. Знаете, в этом поступке есть что-то бесконечно щемящее, почти детское: попытка перевесить чашу весов золотом мира, когда на другой чаше — реки крови. Сработало ли? Наверное, нет. Но попытка была отчаянная.
Михаил Калашников. Наш, родной, до боли знакомый по портретам в школьных кабинетах. Простой рязанский парень, танкист, самоучка, который хотел защитить Родину. Создал автомат, который стал символом не только Великой Победы, но и всех повстанцев, террористов, детей-солдат в джунглях Африки и латиноамериканских хунт. «Я создавал оружие для защиты границ, – говорил он в старости, – а не для того, чтобы его ставили на пьедестал в Африке дети-бандиты». До самой старости, до глубоких седин, его мучил один и тот же вопрос: а я при чем? Мои руки в крови? Он написал письмо Патриарху Алексию Второму. Человек, чье имя знает каждый пастух в Африке и каждый боевик в горах, спрашивал у священника, у Бога: «Я убиваю? Я грешен?» Вот она, ловушка, западня: оружие не стреляет само. Но именно твой чертеж, твоя гениальная простота механизма позволили пуле так легко найти свою цель. И это знание жгло его изнутри.
И на вершине этой пирамиды раскаяния, на самом острие, куда не достать ни молитвой, ни покаянием, стоит Роберт Оппенгеймер. Умница, эстет, знаток санскрита, любитель стихов. Он собрал лучшие умы планеты в пустыне Аламогордо и разорвал пространство. Сначала была тишина — та абсолютная, мертвая тишина, которая бывает только перед самым концом света. А потом вырос гриб. Он поднялся выше облаков, выше страха, выше самого понятия «человек». И в ту самую секунду в голове у физика-теоретика, а не у мистика, всплыла строка из древней индийской книги, из «Бхагавад-гиты»: «Я стал Смертью, разрушителем миров». Оппенгеймер не шутил. Он не иронизировал, как мы с вами сейчас. Он не играл в интеллектуальные игры. Он стоял и смотрел на дело рук своих и понял с абсолютной ясностью, что перестал быть просто физиком. Он стал богом смерти по совместительству, шаманом, вызвавшим джинна, которого нельзя загнать обратно. Потом он ходил к президенту Трумэну в Белый дом, бормотал, ломал руки: «Господин президент, у меня руки в крови». А Трумэн, прагматичный малый, только досадливо вытирал носовым платком лоб и думал: «Ну, псих контуженный, ну, Нобелевка, блин, развели тут сантименты, когда мы мир спасаем». После Хиросимы и Нагасаки Оппенгеймер посвятил остаток жизни одному — попыткам остановить гонку вооружений. Он кричал на всех углах о «грехе ученого», о том, что знание без ответственности — это смерть. Но поезд уже ушел. Джинн вылез, обернулся грибом, расселся навечно над планетой и не собирался уходить.
И вот я сижу, перебирая эти судьбы, и думаю: кто же главный герой этих историй? Кто виноват? Дьявол, который стоит за плечом и ласково подсказывает? Или человек, который склоняет ухо и слушает? Ведь каждому из них в тот самый сладкий миг озарения, когда формула сошлась, казалось, что он делает мир лучше, чище, справедливее. Нобель искренне мечтал о мире во всем мире через ужас войны. Оппенгеймер — о конце самой кровавой войны в истории. Калашников — о защите родной земли от захватчика. Пропст — об уюте для усталых клерков. А Нгуен — всего лишь о том, чтобы люди весело проводили время, долбя пальцем в экран и убивая скучные минуты в метро.
Морали нет. Или она есть, но слишком простая, банальная и оттого совершенно бесполезная: никогда не знаешь, где твой гений выстрелит. В кого выстрелит. И попросит ли твоя совесть потом прощения, или ты так и умрешь в гордом неведении.
Может быть, дьявол — это вовсе не рогатая тварь с хвостом, а просто наше собственное неведение, наша слепота? Мы зажигаем спичку в темноте, не зная, вспыхнет лес или просто сгорит одинокий мотылек. И только потом, когда пепел осядет на руки, мы сможем разглядеть его цвет и понять, кем же мы были на самом деле в тот момент — благодетелем или палачом.
Так что, когда в следующий раз придумаете что-то гениальное, не торопитесь бежать патентовать. Ну там, суперудобную вилку с подогревом или приложение для знакомств с домашними козлами. Оглянитесь. Вдруг за спиной уже кто-то стоит и облизывается в предвкушении. А вы потом, как Джон Сильван, будете всю жизнь смотреть на горы пластика и писать покаянные письма Greenpeace. Или, как Донг Нгуен, в три часа ночи вскакивать с мыслью: «Боже, зачем я сделал эту птицу!»
Дьявол не требует расписки кровью. Ему достаточно, чтобы мы просто слушали, когда он шепчет: «Жми, будет весело». Беда в том, что весело почему-то всегда становится только ему одному.
С вами был канал, где изобретатели каются, а дьявол записывает.
Не наступите на грабли человечества — подписывайтесь!
Жму на кнопку «Подписаться» так же осторожно, как Оппенгеймер — на красную кнопку. Но вы жмите! Делитесь этой статьей с теми, кто еще верит в добрых гениев. Пусть тоже знают, чем пахнет гениальность.
И да пребудет с вами... ну, вы поняли. Не с той стороны плеча.