Этот случай до сих пор отзывается холодом в моем позвоночнике. Мы не просто «заночевали» в лесу — мы совершили роковую ошибку, позволив азарту охоты завести нас в чащу, которая не любит чужаков. Октябрьское небо быстро почернело, и когда стало ясно, что на последнюю электричку мы безнадежно опоздали, лес вокруг словно сомкнулся, отрезая путь назад.
Мы обустроились на странно правильной, круглой полянке. Нарубили лапника, разожгли костер. Но еда не шла в горло, а пламя казалось тусклым, едва отвоевывая пятачок земли у наваливающейся тьмы.
Мы очнулись одновременно. Это не было плавным выходом из сна — наши глаза просто распахнулись, будто по команде невидимого кукловода. Тело сковал паралич, а кожу прошиб липкий, мертвенный пот. В воздухе разлился запах озона и старой, застоявшейся сырости.
Костер почти догорел, но дым от него не поднимался вверх, а стелился по земле. А затем пришел Туман.
Это не была обычная октябрьская изморось. Густая, пульсирующая белизна, похожая на колышущуюся вату, мгновенно заполнила пространство между деревьями. Самое жуткое было в границе: туман стоял плотной стеной ровно до высоты человеческого роста, а над ним — абсолютно черное, прозрачное небо с ледяными иглами звезд. В лесу воцарилась абсолютная тишина. Даже треск углей смолк, словно звук выключили рубильником.
"Мы лежали, не в силах пошевелить даже пальцем. Заряженные ружья были в сантиметрах от рук, но они казались бесполезными железками против того, что назревало в этой мертвой тиши."
Тишину разорвал звук, от которого заныли зубы: сухой, вибрирующий треск, похожий на разряд чудовищного электрошокера. Воздух наэлектризовался так, что волосы на голове встали дыбом.
Белая масса в центре поляны начала вращаться. Туман закручивался в вертикальную воронку, стремительно взмывая вверх, прошивая ночную тьму. Столб рос, пока не достиг верхушек вековых сосен — добрых двадцати метров в высоту. И там, в этом молочном мареве, стали проступать черты.
Это было не облако. Из тумана кристаллизовался Исполин.
Перед нами возвышался солдат. Громадный, призрачный монумент из белого пара. Мы видели отчетливые детали: тяжелую каску, наброшенную на плечи плащ-палатку, которая не шевелилась, несмотря на высоту. На левом предплечье отчетливо белела нашивка, а лицо... лицо было высечено из самого ужаса. Немигающий, пустой взгляд гиганта был устремлен куда-то за горизонт, сквозь время и пространство. От него веяло таким запредельным холодом и нечеловеческой скорбью, что хотелось кричать, но горло сковал лед.
Видение застыло. Казалось, сама реальность дала трещину, выплеснув на эту поляну застрявший в вечности момент чьей-то гибели. Минуты тянулись как часы. А потом, так же внезапно, как и появился, столб рассыпался прахом. Туман просто опал на землю и впитался в мох, оставив нас в звенящей пустоте.
Оцепенение спало, но никто не шевельнулся. Мы просидели спина к спине у гаснущей золы до самых сумерек рассвета, боясь даже вздохнуть. Слова были не нужны — мы все видели одно и то же.
Когда первый серый луч коснулся верхушек деревьев, мы, не сговариваясь, сорвались с места. Мы бежали к станции так, словно за нами гналась вся армия мертвецов, и только на перроне, в окружении обычных, живых людей, рискнули заговорить.
С тех пор прошло пятнадцать лет. Мы больше не охотимся. И я знаю одну вещь наверняка: в тот октябрьский лес мы не вернемся никогда. Потому что Туман все еще там. И он помнит.