Он сказал это между делом, наливая себе кофе. Даже не поднял глаз.
— Мама просила передать: ей нужна новая машина. До Нового года. Иначе я поеду к ней один.
Я стояла у мойки с губкой в руке. Капли воды стекали с тарелки на пол. Я не сразу поняла, что он вообще говорит.
— Прости, что?
— Ну, ты слышала. — Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни неловкости, ни вины. Будто он попросил купить молока. — Её старая развалилась. Ей неудобно без машины. Мы же можем помочь.
Мы. Это слово он произнёс так естественно, будто речь шла о нашем общем решении. Но я-то знала: никакого «мы» тут не было. Была его мама. Был он. И была я — человек, который должен был оплатить счёт.
Мы с Андреем женаты четыре года. Первые два я думала, что это любовь. Он был внимательным, заботливым. Приносил цветы без повода. Звонил днём просто так, чтобы услышать голос. Когда я заболела, сидел рядом, варил бульон. Я верила, что мне повезло.
Его мама появилась в нашей жизни постепенно. Сначала просто звонила каждый день. Потом стала приезжать по выходным. Потом начала советовать: как мне готовить, как убирать, какие шторы повесить. Андрей молчал. Я пыталась шутить, отшучиваться, но внутри уже нарастало что-то тяжёлое.
А потом начались просьбы.
Сначала мелкие. Оплатить её телефон — у неё, мол, пенсия маленькая. Купить лекарства — дорого же. Я соглашалась. Мне казалось, что так и должно быть: помогать родителям. Но просьбы росли. Новый холодильник. Ремонт в ванной. Путёвка в санаторий. Каждый раз Андрей подходил ко мне с виноватым лицом и говорил: «Ну она же мама. Мы же можем».
Мы могли. Потому что работала я. Андрей после университета так и не нашёл «своё». Сменил три компании за два года, потом решил, что наёмный труд — не его история. Теперь он «искал себя». А я работала бухгалтером, приходила домой в девять вечера и находила его на диване с телефоном.
Я не упрекала. Честное слово, не упрекала. Я просто устала.
— Андрей, — я выдохнула и положила губку. — Машина — это же не телефон. Это сотни тысяч.
— Триста пятьдесят, — уточнил он. — Мама уже выбрала. Подержанная, но в хорошем состоянии.
Триста пятьдесят тысяч. У меня на счету было четыреста. Я копила два года. На отпуск. На что-то своё. Просто чтобы были.
— Андрей, у твоей мамы есть машина.
— Ну да, есть. Старая. Ей двадцать лет. Постоянно ломается.
— Пусть продаст и добавит на новую.
Он поморщился, будто я сказала что-то неприличное.
— Она не хочет продавать. Это же папина машина. Память.
Папина машина. Его отец умер десять лет назад. Машина стояла в гараже и ржавела. Но это была «память». А я, значит, должна была купить новую.
— И если я не куплю, ты уедешь к ней на праздники один?
Он пожал плечами.
— Ну а что мне остаётся? Она обидится. Скажет, что я её бросил. Что ты меня настроила против неё.
Я стояла и смотрела на него. На этого человека, с которым делила кровать, завтраки, вечера. И вдруг поняла: я его почти не знаю.
— Хорошо, — сказала я. — Поезжай.
Он вздрогнул. Не ожидал.
— То есть как?
— Так. Я не буду покупать твоей маме машину. И если для тебя это повод уехать один — пожалуйста.
Он смотрел на меня с недоумением. Потом лицо его стало жёстким.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и ушёл в комнату. Хлопнула дверь.
Я осталась на кухне. Села на табуретку и уставилась в окно. За стеклом моросил дождь. Серый, холодный, декабрьский.
Андрей уехал через два дня. Собрал сумку, не говоря ни слова. Я не останавливала. Он хлопнул дверью так же, как дверью в комнату — резко, с обидой.
Праздники я встретила одна. Накрыла стол — небольшой, только для себя. Оливье, селёдка под шубой, запечённая курица. Включила старый фильм и сидела с бокалом вина. Было тихо. Странно тихо. Но не тоскливо.
Он вернулся через неделю. Вошёл, поставил сумку в коридоре и замер. Я сидела на диване с книгой.
— Привет, — сказал он негромко.
— Привет.
Пауза.
— Мама спрашивала, почему ты не приехала.
— И что ты ответил?
Он помялся.
— Сказал, что ты занята.
Я кивнула и вернулась к книге. Он прошёл на кухню, потом вернулся.
— Лен, ну давай поговорим.
— О чём?
— Ну... обо всём. Я понимаю, ты обиделась.
Я подняла глаза.
— Я не обиделась, Андрей. Я просто не хочу больше быть банкоматом для твоей мамы.
Он сел напротив. Лицо у него было усталое.
— Она не специально. Просто... ей правда тяжело. Одной.
— Ей шестьдесят два. Она получает пенсию, подрабатывает репетитором. У неё квартира, дача. Ей не тяжело. Ей удобно, что ты не можешь ей отказать.
Он молчал. Потом тихо:
— А что мне делать?
— Научиться говорить «нет». Или хотя бы спрашивать меня, прежде чем обещать ей что-то за мой счёт.
Он кивнул. Но я видела: он не понял. Не до конца. Для него мама всё ещё была святой. А я — той, кто «не понимает».
Прошло три месяца. Андрей нашёл работу. Не бог весть что, но стабильную. Стал приносить деньги. Мама звонила реже — он сам попросил её не звонить каждый день. Это был прогресс.
Но я всё чаще ловила себя на мысли: а хочу ли я этого? Хочу ли я быть с человеком, которому нужен ультиматум, чтобы он начал меня слышать?
Однажды вечером я сказала:
— Андрей, мне нужна пауза.
Он побледнел.
— То есть?
— То есть мне нужно время. Подумать. О нас. О том, что дальше.
Он молчал долго. Потом кивнул.
— Хорошо.
Сейчас он живёт у друга. Мы созваниваемся иногда. Он спрашивает, как дела. Я отвечаю коротко. Он не давит. Не требует ответа.
А я сижу на кухне с чаем и смотрю в окно. За стеклом весна. Светло. И я впервые за долгое время чувствую: мне хватает воздуха.