Валентина Ивановна уже час стояла у окна, отодвинув тяжелую тюлевую занавеску ровно настолько, чтобы видеть происходящее во дворе, но остаться незамеченной.
Сердце ее колотилось где-то у горла, ритмично отстукивая одну и ту же тревожную мысль: «Что люди скажут? Что уже говорят?»
Двор дома на улице Лермонтова, 24, был похож на сотни других провинциальных дворов: с облупившейся краской на лавочках, с тополиным пухом, забивающимся во все щели, и с бабушками, которые, казалось, дежурили у подъездов сменами, как вахтеры на режимном предприятии.
И именно эти бабушки, Раиса Степановна из сорок второй и Клавдия Васильевна из сорок пятой, были главными информаторами микрорайона.
Сегодня у них был особый повод для собрания. Из подъезда, цокая каблуками, выпорхнула Алиса, жена ее сына Дмитрия.
— Господи Иисусе, — прошептала Валентина Ивановна, хватаясь за штору.
На Алисе был сарафан. Не тот приличный сарафан, который носят в театр или на прогулку в парк, а легкомысленный, шелковый, на тонких бретельках, едва прикрывающих пятую точку.
Алиса была красива — высокая, стройная, с копной каштановых волос, собранных в небрежный пучок. Для Валентины Ивановны же она была ходячим скандалом.
— Мам, ну чего ты опять там стоишь? — раздался голос из комнаты.
Дмитрий, ее тридцатилетний сын, сидел на диване с телефоном. Он работал системным администратором и, кажется, вообще перестал замечать, что происходит вокруг, если это не касалось сбоя в серверной.
— Дим, посмотри, — голос Валентины Ивановны дрожал. — Посмотри, в чем твоя жена в магазин пошла. Это же срам! У нее нижнее белье видно, если нагнуться! Весь город уже пальцем тычет.
Дмитрий оторвал взгляд от экрана и лениво посмотрел в окно. Он увидел спину удаляющейся жены: изящные лопатки, тонкую талию, перехваченную ремешком, и длинные загорелые ноги.
— Ну, мам, нормально всё. Лето, жара. Тридцать градусов. Не в шубе же ей ходить, — примирительно сказал сын, но в его голосе не было уверенности. Противостоять матери он не умел с детства.
— Нормально?! — Валентина Ивановна резко обернулась, и ее полное лицо пошло красными пятнами. — Ты посмотри на Клавдию! Она уже Раисе на ухо шепчет! А вон и Зойка из пятьдесят первой вышла, тоже уставилась! Дим, мы же тут живем! Мне же потом людям в глаза смотреть! Я в храм зайти не могу, мне кажется, что все на меня оглядываются и шепчутся: «Это свекровь той самой, что чуть ли не голая ходит».
— Мам, не преувеличивай, — вздохнул Дмитрий, но телефон все же отложил.
— Я не преувеличиваю? А на прошлой неделе в ТЦ она в чем пошла? В лосинах! В обтяжку! И попу свою наружу выставила. Я прямо сквозь землю готова была провалиться, когда Марина Петровна, моя бывшая начальница, мне вслед посмотрела так, знаешь, с таким прищуром… Я же чувствую, что она думает: «Яблоко от яблони… сына не воспитала, жену ему выбрать нормальную не смогла».
Алиса тем временем дошла до магазина и вернулась назад. Дойдя до лавочки, где сидели старушки, она улыбнулась, достала из сумки яблоко и, надкусив его, присела на корточки, чтобы погладить выбежавшую из кустов кошку.
Сарафан предательски задрался еще выше. Клавдия Васильевна даже привстала от возмущения, приложив пухлую ладонь к груди.
Раиса Степановна, сухонькая старушка с острым носом, закивала, активно жестикулируя.
Сцена напоминала немое кино ужасов, где звук отсутствует, но смысл происходящего абсолютно ясен.
— Всё, — выдохнула Валентина Ивановна, отходя от окна. — Я с ней поговорю. Сегодня же. Ты, Дмитрий, как мужик, должен был ей давно объяснить, как жене положено выглядеть: скромно, со вкусом и чтобы душа была видна, а не тело.
— Мам, может, не надо? Она же современная девушка, — робко возразил сын, но мать уже была неудержима, как локомотив, летящий под откос.
Валентина Ивановна происходила из той породы женщин, для которых понятие «люди что скажут» было не просто фразой, а мирозданием.
Всю жизнь она проработала бухгалтером в крупном НИИ, где превыше всего ценились порядок, отчетность и безупречная репутация.
Муж ушел от нее, когда Диме было десять, и с тех пор она всю себя посвятила сыну и созданию образа «образцовой семьи».
Дима вырос, женился на Алисе, девушке с художественным образованием и странными, как казалось Валентине Ивановне, представлениями о жизни, и теперь этот образ давал трещину.
Алиса вернулась в квартиру с пакетом продуктов. Она была в приподнятом настроении, напевала что-то себе под нос.
В прихожей ее встретила напряженная тишина. Валентина Ивановна стояла на пороге кухни, поджав губы и сложив руки на груди.
Дима маячил за ее спиной, делая Алисе какие-то страшные глаза, которые та, конечно же, не поняла.
— Алиса, зайди, пожалуйста, на кухню. Нам нужно поговорить, — голос свекрови был ледяным, несмотря на летнюю жару.
— Конечно, Валентина Ивановна. Я сейчас продукты только разложу, — беззаботно ответила Алиса.
— Положи и зайди. Чайник я уже поставила.
На кухне пахло валерьянкой и пирожками. Валентина Ивановна разлила чай по пузатым чашкам в цветочек.
Алиса села напротив. На ней был все тот же сарафан, и сидела она так, что край его оказался на опасной близости от середины бедра. Валентина Ивановна демонстративно отвернулась, подавая чай.
— Алиса, доченька, — начала она сладким, приторным голосом, которым обычно разговаривают с душевнобольными. — Я тебя уже давно хотела спросить. У нас разве в доме нет зеркала?
Алиса удивленно подняла брови.
— Есть, конечно. В ванной и в прихожей большое. А что?
— И ты в них смотришься, прежде чем выйти на улицу? — Валентина Ивановна прищурилась.
— Смотрюсь. А в чем дело? Макияж нормально? — Алиса поправила прядь волос, не понимая, к чему клонит свекровь.
— Дело в том, Алиса, что ты выглядишь неподобающе, — выпалила Валентина Ивановна, отставив чашку. — То, что ты носишь, это не одежда, а... белье какое-то. На тебя смотреть стыдно. Весь город уже языки стер, обсуждая нашу семью.
Алиса замерла с чашкой в руке. Она перевела взгляд на Диму, который сидел, уткнувшись в кружку, делая вид, что его тут нет.
— В смысле, неподобающе? — тихо спросила невестка. — Это мой любимый сарафан. Я в нем ходила всё лето.
— Вот именно! — воскликнула свекровь. — Всё лето! А соседи? Ты видела, как на тебя бабушки смотрят? А вдруг там мужики сидят? Ты о муже своем подумала? Как ему стыдно, что его жену все разглядывают, как... как...
— Как кого? — Алиса поставила чашку, в ее глазах загорелся опасный огонек. — Как женщину? Валентина Ивановна, на улице плюс тридцать, я иду в магазин за хлебом, а не на стриптиз. Что я, по-вашему, должна надеть? Ватник и юбку в пол?
— Можно одеться прилично! Скромно! — свекровь повысила голос. — Есть же нормальные вещи: юбки ниже колена, блузки с рукавом. А это что? — она брезгливо указала пальцем на плечо Алисы. — Тряпочка на ниточках. Ты невеста моя, а выглядишь черт знает как.
— Я выгляжу так, как мне комфортно, — отрезала Алиса. — И не пойму, при чем здесь «весь город». Какой город? Наш двор, где сидят три сплетницы? Если бы я ходила в парандже, они бы обсуждали, что я, наверное, сектантка. Их мнение меня не волнует.
— А мое мнение тебя волнует? — голос Валентины Ивановны дрогнул, она перешла на трагический шепот. — Я тебе не чужая. Я мать твоего мужа. Я в этой квартире живу. Мне тут еще жить и в глаза этим людям смотреть. Ты меня позоришь!
— Я вас позорю? — Алиса встала из-за стола. — Я вас уважаю. Я терплю ваши бесконечные советы, как нам жить, что есть, когда ложиться спать. Но мой гардероб — это мое личное дело.
— Дима! — взвизгнула Валентина Ивановна, хватаясь за сердце. — Дима, ты видишь, как твоя жена с матерью разговаривает?!
Мужчина поднял голову. Его лицо выражало вселенскую муку человека, оказавшегося меж двух огней.
— Алис, ну правда, может, ты будешь носить что-то... ну, подлиннее? — проблеял он. — Хотя бы когда мама рядом. А то и правда неловко.
— Неловко? — Алиса посмотрела на мужа с таким выражением, будто видела его впервые. — Тебе неловко? А то, что твоя мать ежедневно лезет в нашу жизнь, указывает, как мне готовить борщ и почему я до сих пор не родила, тебе не неловко? Нет? А то, что она приходит к нам в спальню без стука, это нормально?
— Это моя квартира! — вскинулась Валентина Ивановна.
— Это квартира, в которой мы живем втроем, потому что у вас, Валентина Ивановна, нет своего жилья и вы приперлись к нам! — парировала Алиса. — Но это не значит, что я должна отчитываться перед вами за каждый сантиметр своей одежды.
Она вышла из кухни, громко хлопнув дверью. Через минуту хлопнула и входная дверь. Валентина Ивановна осталась сидеть за столом, театрально прижимая руки к груди. Дима стоял рядом, чувствуя себя последним ничтожеством.
— Видишь? Видишь, какую ты жену выбрал? — запричитала мать. — Гордячка! Бесстыдница! А все из-за того, что я тебя одну вырастила, безотказного! Не мог настоять на своем. Ох, чувствую я, не доведет это до добра. Опозорит она нас на весь город.
Валентина Ивановна не преувеличивала насчет «всего города». В провинции плохие новости распространяются со скоростью лесного пожара, особенно если им помочь.
Через три дня после скандала Валентина Ивановна отправилась на рынок за мясом.
У мясного прилавка она столкнулась с Людмилой Сергеевной, бывшей коллегой из НИИ.
— Валечка, дорогая, здравствуй! — пропела Людмила, окидывая ее цепким взглядом. — А я тебя в воскресенье в парке видела, издалека. Ты с молодыми была?
— Да, с Димой и Алисой, — натянуто улыбнулась Валентина Ивановна.
— А-а, Алиса, — многозначительно протянула Людмила. — А я смотрю, девушка яркая. Вся на виду, так сказать. Ходит такая, вся открытая. Смелая. Ну, молодежь сейчас, знаешь, у них другие нравы.
У Валентины Ивановны упало сердце. Мало того, что она сама это видела, теперь это обсуждают и бывшие сослуживцы.
— Она вообще-то дизайнер, — попыталась защититься Валентина Ивановна. — У них это… творческая натура.
— Ой, творческая, — махнула рукой Людмила. — Ты бы видела, как на нее мужики смотрели. Наши, пенсионеры, и те шеи сворачивали. А у тебя мужчина в доме — сын. Неудобно же, поди.
— Неудобно, — вырвалось у Валентины Ивановны. — Очень неудобно. Но что поделаешь? Любовь.
— Любовь любовью, а порядок должен быть, — назидательно сказала Людмила и, купив килограмм шейки, удалилась, оставив Валентину Ивановну в состоянии глубокой растерянности.
В тот же день в очереди в аптеке она увидела местную знаменитость — тетю Зину из газетного киоска, которая знала все и обо всех. Тетя Зина громко, на весь зал, рассказывала соседке:
— А эта, с четвертого этажа, ну которая у Васильевых невестка, опять вчера в обтяжечку прошла. И юбка, я тебе скажу, как поясок от халата. Страм-то какой!
Валентина Ивановна, услышав это, спряталась за стеллаж с витаминами и простояла там, пока очередь не рассосалась.
Выйдя из аптеки, она чувствовала себя так, будто ее саму выставили к позорному столбу.
Ей казалось, что прохожие на нее оглядываются, что в их взглядах она читает: «Вон, свекровь той самой».
Вечером она не выдержала. Дима и Алиса смотрели телевизор в своей комнате. Валентина Ивановна ворвалась без стука.
— Нате! — она швырнула на журнальный столик мятый листок бумаги. — Любуйтесь!
Алиса взяла листок. Это была записка, написанная корявым старческим почерком: «Валентина, угомони свою невестку. Стыдно в подъезд заходить. Подъездная бригада».
— Это мне в двери подкинули, — голос Валентины Ивановны дрожал от праведного гнева. — «Подъездная бригада»! Это бабки с нашего этажа! Они уже коллективные письма пишут! Ты этого добивалась?
Алиса прочитала записку. Сначала она побледнела, потом на ее щеках выступили два ярких пятна румянца.
— Вы серьезно? — спросила тихо девушка. — Вы принесли мне анонимку от дворовых бабушек? Вы считаете это аргументом?
— А что для тебя аргумент? — закричала Валентина Ивановна. — Когда нас из города погонят? Когда Диму на работу вызывать и говорить будут, что у него жена гулящая?
— Мама! — взмолился Дима. — Ну хватит!
— Не хватит! — не унималась та. — Я требую, чтобы ты, Алиса, оделась по-человечески! Или уходи из моего дома, если тебе наши правила не нравятся!
Повисла тишина. Дима с ужасом смотрел то на мать, то на жену. Алиса медленно встала. Глаза ее были сухими, но в них горела холодная решимость.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Я уйду.
Она вышла из комнаты. Дима рванул за ней.
— Алиса, постой! Мама не то имела в виду! Алиса!
В прихожей девушка достала с антресолей чемодан.
— Алиса, дура она, старая. Ну, перебесится. Куда ты пойдешь? — метался рядом Дима.
— К подруге или сниму квартиру. Не важно, — она кидала в чемодан вещи. Вещи, к слову, были вполне приличными: джинсы, футболки, свитера. Тот злополучный сарафан висел отдельно на плечиках. Алиса сняла и его, аккуратно сложила. — Я устала доказывать, что я не верблюд. Я устала жить под взглядом твоей мамы и всего города. Я хочу быть собой, Дим. И если для твоей мамы я — позор, то нам не по пути.
— А как же я? — спросил Дима жалобно.
— А ты, Дим, реши, с кем ты, — Алиса застегнула молнию. — С мамой, для которой главное — чужое мнение, или с женой, которую ты должен защищать. Подумай.
Чемодан громыхнул колесиками по лестнице. Дверь подъезда хлопнула. Валентина Ивановна стояла в дверях квартиры, пряча в кулак довольную улыбку.
Она добилась своего. Тишина и покой. Никто больше не позорит ее перед «подъездной бригадой».
Но покой оказался странным. Первые два дня Валентина Ивановна наслаждалась тишиной.
Ходила по квартире в халате, пила чай, смотрела свои сериалы. Дима ходил мрачнее тучи, на мать не смотрел, от еды отказывался.
Но к третьему дню Валентину Ивановну начало что-то грызть изнутри. В доме стало слишком тихо.
Не слышно было музыки, которую Алиса включала, когда рисовала свои эскизы. Не слышно было ее смеха, когда она болтала с Димой по телефону.
На четвертый день Валентина Ивановна выглянула в окно. На лавочке, как всегда, сидели Раиса Степановна и Клавдия Васильевна.
Но теперь они не перешептывались, а сидели молча, глядя перед собой. Сплетничать было не о чем.
Скандал исчерпал себя, главная героиня уехала. Соседки скучали. В пятницу вечером Дима, собрав вещи в рюкзак, объявил:
— Я ухожу к Алисе. Она сняла комнату. Мы будем жить отдельно.
— Как отдельно? А я? — опешила Валентина Ивановна.
— А ты, мама, живи, как хочешь. Ты своего добилась. Ты выжила ее. Теперь город может спать спокойно. Никто его больше не опозорит, — голос сына был глухим и чужим. — Только знаешь, мам, это был не город. Это был ты. Это тебе было стыдно. А городу было все равно. Им просто нужна была тема для разговора. А теперь они будут судачить о ком-то другом. А мы с Алисой будем жить своей жизнью, без тебя.
Дверь за Димой закрылась. Валентина Ивановна осталась одна в большой квартире.
Она подошла к окну, тому самому, откуда вела наблюдение. Во дворе было пусто.
Бабки ушли ужинать. Солнце садилось за крыши пятиэтажек. Тишина давила на уши.
И вдруг Валентина Ивановна расплакалась. Она плакала не от стыда или унижения, а оттого, что только сейчас поняла, что всё это время воевала не с сарафаном.
Она воевала с жизнью, которая утекала сквозь пальцы. Она так боялась чужого мнения, что проглядела собственного сына.
Она так хотела, чтобы всё было «как у людей», что забыла, как это — быть живой.
Алиса была живой. А она, Валентина Ивановна, уже много лет была просто функцией: мать, свекровь, бухгалтер, соседка.
Манекен, одетый в правильное, скучное, никого не раздражающее платье. В воскресенье она взяла телефон и набрала номер сына.
— Дима, сынок... это мама. Как вы там? Может, вернетесь? Это же ваша квартира, по сути... Я, наверное, не права была...
— Мы подумаем, мама...
— Хорошо, подумаем, — Валентина Ивановна положила трубку и подошла к окну.
На лавочке, как по расписанию, снова сидели Раиса Степановна и Клавдия Васильевна.
Они о чем-то оживленно судачили, кивая в сторону подъезда. Валентина Ивановна улыбнулась им и помахала рукой. Бабки удивленно переглянулись.
«Судачьте, девчонки, — подумала она. — Судачьте на здоровье. Жизнь-то она одна. И она не в том, чтобы вас бояться».
Женщина задернула тюлевую занавеску и пошла на кухню ставить тесто для пирога.