«Король воняет», — записала в своём дневнике принцесса Палатинская Елизавета Шарлотта, невестка Людовика XIV, после одного из придворных приёмов 1690-х годов. Елизавета Шарлотта была немкой по происхождению, прямой по характеру и в своих письмах и дневниках оставила один из наиболее откровенных портретов версальского двора изнутри. Она писала не для публики — писала родственникам в Германию, — и поэтому писала правду.
Правда состояла в следующем. Людовик XIV, «Король-Солнце», строитель самого пышного дворца в истории Европы, создатель абсолютной монархии как политической системы — мылся примерно два раза в жизни. Это не преувеличение. По свидетельствам придворных медиков, его врачи настоятельно отговаривали его от купания, считая его опасным для здоровья.
Понять, как это стало возможным — и почему весь великолепный Версаль был устроен именно так, — значит понять, что европейская цивилизация XVII–XVIII веков имела совершенно иную, не нашу, логику чистоты. И эта логика была вполне последовательной.
Почему вода считалась врагом: медицина против купания
Отношение европейской медицины к воде и купанию изменилось примерно в XIV веке — и причиной стала чума. Великая чума середины XIV столетия унесла от трети до половины населения Европы, и врачи искали объяснение. Одно из них, получившее широкое распространение, звучало так: зараза проникает в тело через поры кожи, расширенные тёплой водой. Публичные бани — а они в средневековых городах были весьма распространены — объявили рассадниками заразы. Купание стало ассоциироваться с болезнью.
К XVII веку эта идея укоренилась в медицинской доктрине настолько, что противостоять ей не решались даже при королевском дворе. Медики Людовика XIV были искренне убеждены: частое мытьё тела водой вымывает защитный слой кожи и делает человека уязвимым для болезней. Протирание тела сухим льняным полотенцем считалось достаточной гигиенической процедурой — «сухое мытьё» было принятой практикой.
При этом лицо и руки мыли регулярно — это часть видимой, публичной чистоты, которая имела значение. Тело — нет: тело скрыто одеждой, тело не на виду. Это принципиальное разграничение между «публичной» и «частной» чистотой определяло всю гигиеническую культуру эпохи.
Чистое бельё компенсировало отсутствие купания. Регулярная смена рубашек, манжет и воротников считалась очищением: лён впитывал «нечистоты» тела, и когда его меняли — тело «очищалось». Состоятельный человек мог менять рубашку несколько раз в день. Это было признаком не щегольства, а именно гигиены. Количество свежего белья в гардеробе прямо коррелировало с социальным статусом — и с уровнем чистоты, каким его понимала эпоха.
Людовик XIV: утренний ритуал как государственный акт
«Вставание» короля — lever du roi — было не просто утренней процедурой. Это был ежедневный государственный церемониал, расписанный по минутам, в котором участвовали несколько десятков придворных, выстроенных в строгой иерархии.
Первыми к королю входили «первый камердинер» и «первый дворянин опочивальни» — они открывали полог кровати. Затем — «большие офицеры двора», имевшие право присутствовать при одевании. Затем — принцы крови. Каждая деталь одевания была поручена конкретному человеку: один подавал сорочку, другой — панталоны, третий — кафтан. Подать королю рубашку считалось одной из высших придворных привилегий. За право сделать это при большом levere придворные интриговали месяцами.
В рамках этого церемониала происходила и гигиеническая процедура. Слуга подносил серебряный таз с водой — король мочил в нём кончики пальцев и вытирал лицо смоченным полотном. Этим умывание, по существу, и ограничивалось. Зубы чистили — сухой зубочисткой или тряпочкой с солью. Руки мыли тщательно: они были видны всегда, они были «публичными».
Духи наносились щедро и намеренно. Людовик XIV предпочитал тяжёлые мускусные ароматы, которые сменились на более лёгкие в последние годы его жизни — из-за мигреней, участившихся с возрастом. Флаконы духов в его личных покоях были предметом не меньшей заботы, чем оружие или государственные бумаги. Версальские ароматы стали легендарны ещё при его жизни — и не потому что это была роскошь. Это была функциональная необходимость.
Зачем построили Версаль — и почему в нём не было туалетов
Версальский дворец строился и достраивался на протяжении нескольких десятилетий — с 1660-х по 1710-е годы. К концу правления Людовика XIV комплекс насчитывал около 700 комнат и вмещал в обычные дни несколько тысяч человек: придворных, слуг, стражу, поставщиков, просителей. В дни больших приёмов — до двадцати тысяч.
Уборных на это количество людей не было. Совсем.
Это не архитектурный просчёт и не забывчивость. Это отражение эпохального отношения к данной функции человеческого тела: она считалась сугубо частным делом, которое решается индивидуально и которое не требует специальной инфраструктуры. В каждой спальне стоял «chaise percée» — кресло с отверстием и горшком под сиденьем, часто весьма красиво декорированное. Использованное содержимое выносили слуги.
Проблема возникала, когда человек находился не в своей комнате. Во время многочасовых приёмов, церемоний, балов, прогулок по садам — ближайший chaise percée мог находиться очень далеко. Мемуаристы, бывавшие в Версале, описывают ситуацию вполне откровенно: укромные углы, лестничные пролёты, пространства за портьерами служили аварийными решениями. Садовники Версаля регулярно жаловались на состояние кустов у главного входа. Людовик XIV несколько раз издавал указы, запрещавшие «отправлять нужду» в определённых частях дворца — что само по себе говорит о масштабе явления.
Архитекторы Версаля думали об анфиладах, галереях, перспективах и пространственной репрезентации власти. О канализации — нет. Первая относительно организованная система удаления нечистот появилась во дворце лишь в самом конце XVIII века, при Людовике XVI — и уже было слишком поздно для репутации монархии.
Что придворные делали с запахом: ароматическая экономика Версаля
Людовик XIV потребовал от своего главного садовника Андре Ленотра ежедневно менять цветы в кадках и клумбах ближайших к дворцу садов — так, чтобы аромат живых цветов постоянно присутствовал в воздухе. Это была не декоративная прихоть, а гигиеническая стратегия: цветочный запах должен был перебивать всё остальное.
Сам Версаль в письмах иностранных гостей неоднократно описывается как место с очень характерным запахом. Особенно это касается зимних месяцев, когда дворец закрыт, окна законопачены, а тысячи людей пьют, едят, справляют нужду в углах и не меняют одежду неделями. Испанский посол в одном из своих донесений конца XVII века писал, что Версаль пахнет так, что у него от этого болит голова. Он был южанин и, по-видимому, к этому не привык.
Придворный этикет включал несколько механизмов борьбы с запахом. Букеты из живых цветов, которые дамы держали в руках на приёмах, выполняли не только декоративную функцию. Флаконы с нюхательными солями, которые всегда носили при себе, — тоже. Перчатки из кожи, пропитанные мускусом и амброй, и перчаточники Граса, специализировавшиеся на ароматных кожаных изделиях, — это тоже часть функциональной ароматической экономики Версаля, а не просто мода.
Когда при Людовике XV в 1750-х годах было решено ввести «день ароматов» — обязательный день смены духов и льняных прокладок для мебели, — это воспринималось при дворе почти как революционная идея. Дворец к тому времени пах так, что даже привыкшие к нему придворные стали выражать дискомфорт.
Людовик XV и «запах двора»: когда король признал проблему
Внук Людовика XIV, Людовик XV, был человеком иного склада. Он провёл в Версале всю жизнь — и при этом, по свидетельствам современников, сам дворец откровенно не любил. Его любимыми местами были небольшие частные апартаменты, примыкавшие к основным покоям, — места, где он мог укрыться от церемониала и от запаха большого двора.
Именно при нём появились первые попытки улучшить санитарную ситуацию. В 1730-х годах в ряде покоев были установлены более совершенные «water closets» — прообразы современных унитазов с системой слива. К 1740-м годам их насчитывалось в Версале около ста — при том, что жилых помещений было несколько сотен. Это был явный прогресс относительно нулевой ситуации его деда. Но проблему не решало.
При Марии Антуанетте — последней хозяйке Версаля до революции — частные апартаменты королевы стали образцом относительной чистоты: она мылась в ванне достаточно регулярно, что среди придворных воспринималось почти как странная иностранная привычка. Мария Антуанетта была австрийкой, и австрийский двор в этом отношении был несколько менее консервативен.
Когда осенью 1789 года толпа парижанок с пиками пришла в Версаль и потребовала переезда королевской семьи в Париж, одним из аргументов в пользу дворца Тюильри было то, что там можно хотя бы нормально обустроить уборные. Это не шутка. Это зафиксировано в документах.
Когда мылись все-таки: исключения из правила
При всём вышесказанном, картина была бы неполной без важной оговорки. Купание не исчезло полностью из жизни французской аристократии XVII–XVIII веков. Оно просто изменило свой статус и контекст.
Лечебные купания были общепризнанны и рекомендованы медиками. Купание в морской воде, минеральных источниках и специально приготовленных ароматических ваннах считалось терапевтической процедурой — то есть медицинским, а не гигиеническим актом. Именно поэтому курорты с минеральными водами — Виши, Экс, Баньер — пользовались неизменной популярностью у аристократии. Поехать на «воды» было респектабельно и полезно для здоровья.
Ноги мыли значительно чаще тела — они были в обуви постоянно, натирались, потели, и их чистота имела практическое значение для ходьбы. Частное купание в тазу — «обтирание» — практиковалось в личных покоях, вне публичного пространства. Беременные женщины получали особые медицинские рекомендации по купанию.
Всё это существовало — но за закрытыми дверями, в частном пространстве. Публичная гигиена строилась на другом: на чистом белье, свежих духах и соблюдении визуальных конвенций опрятности. Система была внутренне последовательной — просто совершенно непохожей на нашу.
Как всё изменилось — и почему именно тогда
Перелом произошёл во второй половине XVIII века, и он связан с несколькими факторами одновременно.
Медицинская наука начала пересматривать «теорию пор». Новые анатомические исследования и первые эксперименты с микроскопом изменили понимание того, как устроена кожа и как распространяются болезни. К 1780-м годам в медицинской литературе всё отчётливее звучала другая идея: вода не вредит коже, а очищает её. Гигиена как профилактика болезней — а не роскошь или опасность — начала входить в медицинский дискурс.
Параллельно менялся эстетический идеал. Просвещение с его культом естественности, прямой и природной, противопоставило напудренным паrikам и мускусным духам новый образ: подтянутый, свежий, физически активный человек, не скрывающий своего тела под слоями ткани и ароматов. Руссо писал о купании в реке как о возвращении к природе. Это были слова, которые читали люди, имевшие возможность следовать им.
Наконец, революция 1789 года разрушила сам версальский мир — вместе со всеми его конвенциями. Новая буржуазная культура XIX века строила другие нормы: чистота как добродетель, мытьё как дисциплина, ванна как признак цивилизованности. К середине XIX века в состоятельных домах Парижа и Лондона появились постоянные ванные комнаты. К концу века — горячее водоснабжение. То, что казалось медицинской угрозой в 1660-м, стало признаком прогресса в 1860-м.
Версаль, тем временем, стал музеем. Его запах остался только в мемуарах принцессы Палатинской и испанских послов. Туристы, ходящие сегодня по Зеркальному залу, нюхают только полироль для паркета.
И вот вопрос, который напрашивается сам собой: наши собственные гигиенические нормы — ежедневный душ, дезодорант, определённые запахи как «чистые» и другие как «нечистые» — насколько они универсальны? Или через триста лет историки будут описывать нашу культуру чистоты с таким же изумлением, с каким мы читаем о Версале?