— Зашей рубашку. В темпе!
Громкий, басовитый голос заставляет меня вздрогнуть, как только я захожу в пустую в комнату отдыха в конце коридора.
В следующее мгновение в моё лицо летит комок белой ткани.
Я зажмуриваюсь от неожиданности и ошарашено ловлю белый снаряд.
Открываю глаза.
В руках у меня мятая белая рубашка из тонкого мягкого хлопка. От неё волнами поднимается терпкий, густой аромат — чёрный перец, кожа, что-то древесное и нотки пота. Пахнет деньгами, властью и… тестостероном. Много тестостерона.
Поднимаю голову.
И замираю.
Передо мной, в полуметре, стоит Михаил Валентинович. Наш босс. Гроза отделов, безжалостный палач на утренних планёрках, живая легенда офисного фольклора.
Стоит в одних брюках. Тёмно-серых, идеально сидящих на узких бёдрах и длинных ногах. Ремень расстёгнут.
Всё остальное… Господи.
Мой мозг отказывается складывать картинку.
Я всегда видела его лишь издалека: на редких общих собраниях, когда он, как император, восходил на сцену, или сквозь стеклянные стены его кабинета — строгий силуэт в идеально сшитом костюме.
Он был иконой стиля и суровости.
Абстракцией мрачной власти в пиджаке.
И эта… абстракция сейчас стоит передо мной с голым торсом.
Михаилу Валентиновичу в прошлом месяце стукнуло пятьдесят. Седина, густая, благородная, платиновая, затронула не только коротко стриженные волосы и аккуратную бороду.
Она завитками лежит на мощной груди, тропинками спускается по напряжённому животу вниз к расстегнутом ремню…
Ох ты ж… Пресвятые воробушки… Я в первый раз за все мои сорок пять лет вживую вижу мужские кубики пресса.
Они, оказывается, существуют не только на фотографиях в Интернете, не только в кино и не только на рекламных постерах с молодыми Альфа-самцами…
Я будто чудо увидела. Аж моргнуть не могу.
Ни капли лишнего жира, только рельефные мышцы под слегка смуглой кожей.
Мой взгляд в хаотичной панике скачет по моему шефу: широкие плечи, рельефные бицепсы, мускулистые предплечья, мощная шея…
Наконец, я все же поднимаю взгляд на лицо. Высокие скулы, прямой нос, холодные темные глаза, которые сейчас смотрят на меня с таким высокомерным презрением, что по спине бегут мурашки.
— Чего рот разинула? — грубо бросает он и кивает подбородком в сторону низкого кожаного диванчика у стены. — Займись делом.
Я, от неожиданности и дикого смущения перед всей этой нагой мужской мощью, вдруг… икаю. Громко и нелепо.
Ик!
— Михаил… — прижимаю рубашку к груди, — Михаил Валентинович, я, похоже, дверью ошиблась.
Глаза его сужаются.
Я сбежала с корпоратива на пятом этаже всего на пять минут — выдохнуть, отойти от духоты и криков коллег, припудрить блестящий нос и вынуть из волос застрявшее конфетти.
Вместо двери в женскую уборную, украшенной стикером с туфелькой, рванула в какую-то неприметную дверь с номером.
И теперь я в ловушке. С полуголым тираном и его порванной рубашкой.
— Я не думаю, что ты ошиблась, — говорит он медленно, презрительно растягивая слова. Проходит мимо меня — я чувствую движение воздуха с его парфюмом.
Слышу щелчок замка. Он закрыл дверь. Мой путь к отступлению отрезан.
Он оглядывается на меня через могучее плечо. Я, всё ещё не моргая, оборачиваюсь на него в ответ.
Господи, я однажды роман такой читала. Там нежная юная красавица случайно осталась наедине с боссом, который заставил ее…
Ну да, я не нежная юная красавица, поэтому меня заставят только зашить дыру на рубашке.
Вот она суровая реальность многих женщин.
— Ты похожа на ту, у которой в сумочке обязательно есть иголки и нитка. И, конечно же, к иголкам и ниткам в комплекте идут таблетки от головной боли, — он хмыкает, и в уголке его рта появляется усмешка. — Я угадал?
Он угадал. В моей сумке, помимо всего прочего, действительно есть косметичка, а в ней — два вида обезболивающего (от ноющей и от резкой боли) и… стальной футлярчик-игольница. Нитки — белые и чёрные. Универсальный набор.
— Да, — медленно киваю я, голос звучит сипло. Откашлянувшись, добавляю: — У меня есть иголка и нитка. Я могу их вам одолжить.
— Не мужское дело это… тряпки зашивать.
Он фыркает, проходит мимо и садится на подлокотник того самого диванчика, который на некоторое время станет моим рабочим местом..
Мышцы на его боку играют под кожей.
— Давай, в темпе. Я дал тебе четкую задачу. Выполняй.
Комната отдыха небольшая: кожаный диван, низкий столик из тёмного дерева, мини-бар, огромное окно во всю стену, за которым мерцают огни ночного города.
Теплый, приглушённый свет исходит от бра на стенах. Уютно. И безумно страшно.
— А если я откажусь? — тихо спрашиваю я, всё ещё надеясь на проблеск разума в этом царстве абсурда.
Он медленно поворачивает ко мне голову. Серые глаза становятся ледяными.
— А ты как думаешь? — он с угрозой прищуривается. — Как у тебя с когнитивными способностями? Сможешь догадаться, что последует, если ты откажешься зашить мою рубашку?
Если я откажусь, то меня, вероятно, уволят.
Мгновенно представляю себя у кадровика, потом на улице с картонной коробкой в руках. А в ней — фотография сына в рамочке, маленький печальный кактус с короткими иголками и кружка с надписью «Улыбнись».
А потом я вспоминаю свой ипотечный договор. У меня еще два года ипотеки.
Понимаю. Я проиграла.
— Мне через пять минут надо вернуться к нашему дружному коллективу, — ехидно говорит Михаил Валентинович, не спуская с меня взгляда. Лёгкая тень падает на рельеф его живота. — Нужно будет поблагодарить вас всех за невероятно удачный второй квартал и за высокие показатели. В порванной рубашке я никак не могу появиться на сцене. Это некомильфо.
— Ну, наш дружный коллектив действительно показал высокие показатели в этом квартале, — почти машинально возражаю я и, покорившись судьбе, семеню к дивану. Сажусь на самый его край, с противоположного от босса угла. Аккуратно, как святыню, раскладываю рубашку на коленях. Нахожу разрыв — небольшой, но заметный, у шва по левому боковому шву. Достаю из сумки косметичку, а из неё — блестящий футляр-игольницу.
— А ты с какого отдела? — уточняет Михаил Валентинович, наблюдая, как я с дрожью в пальцах пытаюсь вдеть нитку в иголку.
Я возмущённо разворачиваюсь к нему, приподнимая брови.
— Вы даже не знаете, с какого я отдела?
Он пожимает плечами — мощные дельтовидные мышцы плавно движутся. И, не испытывая ни малейшего стыда, почёсывает ладонью грудь, поросшую седой тестостероновой растительностью.
— И, если честно, я даже не знаю, как тебя зовут.
От злости я все же вдеваю нитку в ушко иголки. Теперь надо завязать узелок.
— Позднякова Вера Николаевна, — тихо, но чётко говорю я, концентрируясь на узелке. — Старший менеджер отдела логистики.
— Не думаю, что тебе место в отделе логистики, — задумчиво произносит он, поднимается с подлокотника и неторопливыми, широкими шагами начинает расхаживать передо мной.
Останавливается у окна, глядя на город, его спиной к свету он кажется ещё более массивным и рельефным силуэтом. Потом разворачивается. Совершенно не стыдясь своего голого торса. Будто так и надо.
Будто он не видит во мне женщину, которую можно смутить мужской наготой.
— Знаешь, я в этой жизни не могу понять одну вещь.
— Что? — спрашиваю я, делая первый стежок. Ткань плотная, приходится нажимать с небольшим усилием.
— Почему мужья позволяют своим жёнам работать?
Я замираю на секунду. Потом протягиваю нитку.
— Я разведена. Уже как пятнадцать лет.
Слышу разочарованное цыканье.
Игла в моих пальцах замирает. Я поднимаю на него глаза. Страх потихоньку начинает вытесняться жгучим, неконтролируемым раздражением.
— Все настолько плохо? — он снова идёт ко мне, останавливается так близко, что его ширинка почти у моего лица. — И что в тебе не так, что ты столько лет осталась одна?
— Вам не кажется, Михаил Валентинович, что вопросы о моей личной жизни, — несколько мелких и плотных стежков на разорванном шве рубашки, — не ваше дело?
Иголка в моих пальцах слегка дрожит. Я не смотрю на Михаила Валентиновича, сосредоточившись на ткани, но кожей чувствую его удивленный взгляд.
Как посмела эта жалкая одинокая женщина что-то против вякнуть?
Воздух в комнате отдыха вдруг становится гуще.
— Типичный ответ типичной неудачницы, — громко и несогласно хмыкает он.
Где-то за окном, во всю стену, мерцает ночной город — жёлтые огни окон, красные нити машин, холодная синева неона.
Я закусываю нижнюю губу до боли, зажмуриваюсь на секунду и медленно выдыхаю.
Внутри всё кипит, я напоминаю о себе: два года ипотеки. Квартальная премия. Ремонт ванной. Эта проклятая раковина, которая подтекает уже месяц. Раковина и старая сантехника побеждает мое достоинство.
Михаил Валентинович, как настоящий хищник с многолетним стажем чувствует мою уязвимость. Чувствует, что сейчас я — сладкая, беззащитная жертва, на которой можно как следует потоптаться. Поунижать. Полюбоваться своим превосходством.
Ох, лучше бы я осталась в главном зале, терпела пьяные разговоры бухгалтерши Люды и её бесконечные истории про кота, чем вот это.
— Михаил Валентинович, — я аккуратно протыкаю тонкую хлопковую ткань, делаю очередной мелкий, почти невидимый стежок, — есть всё же определённые приличия в обществе.
Я кошусь на него напряжённо и настороженно. Он стоит у окна, его мощный силуэт заслоняет часть городских огней. Свет лампы скользит по рельефу его плеч и подсвечивает грудь.
Сколько он часов тратит в тренажерном зале, чтобы вот так выглядеть в свои пятьдесят?
И почему другие мужчины в нашем офисе не следуют его примеру? Все они какие-то мелкие, пузатенькие, лысенькие колобки.
— Неприлично, например, интересоваться у сорокапятилетней женщины, почему она выбрала одиночество, — продолжаю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Или… так же неприлично стоять перед этой женщиной, которая у вас в подчинении, полуголым.
В уголках его губ — та же снисходительная усмешка.
— Ну, если в тридцать лет у тебя ещё, возможно, был шанс найти мужика, то сейчас, конечно, уже вряд ли, — произносит он раздумчиво, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплывает по мне: от потупленной головы, по моему простенькому чёрному платью, до туфель на невысоком каблуке.
Я чувствую, как под этим взглядом платье вдруг кажется мне мешковатым, а причёска — унылой. Слышу, как он недовольно прищёлкивает языком.
Звук, с которым ставят крестик в анкете. «Не годна».
Внутри у меня что-то срывается с цепи. Я уже почти готова воткнуть эту иголку ему… ну, куда-нибудь.
Может, в икру. Или в его высокомерную пятую точку. Затыкаю до смерти.
Пусть на это уйдёт много времени — я упорная. Я доведу дело до конца.
Прошиваю ещё один стежок. Осталось всего три. Свобода близка.
— Я бы всех одиноких женщин после сорока пяти отправлял в монастырь, — заявляет он вдруг, вернувшись к своему месту на подлокотнике.
Его голос гулко разносится по тихой комнате.
— Это ещё почему? — ахаю я, больше по привычке.
— А какой толк от вас после сорока пяти? — высокомерно хмыкает он. — Мужа, за которым надо ухаживать, нет, дети выросли, а рожалка, ясное дело, уже не используется.
Воздух перестаёт поступать в лёгкие. В ушах звенит. Рука с иголкой замирает в миллиметрах от ткани.
— А у вас там ничего не используется? — вырывается у меня, голос звучит зло и сипло. — Уже, наверное, давно всё замерло.
Я осмелилась. О, Боже, я это сказала. Я смотрю на него, широко раскрыв глаза, ожидая взрыва, увольнения на месте, молнии из его глаз.
Но Михаил Валентинович лишь медленно разминает мощную шею, поворачивая голову из стороны в сторону. Хрустят позвонки. Звук сухой и костный.
— Рядом с пожилыми дамами ничего не шевелится, — произносит он с убийственным спокойствием. — Вы же совершенно ни на что не вдохновляете. Только на жалость. Я бы давно тебя уволил, но жалко. У тебя сейчас одна радость — работа.
Это последняя капля. Последний, крошечный стежок. Я с силой вонзаю иглу в ткань, чтобы проткнуть её насквозь, и… ойкаю от пронзительной, острой боли. Игла прошла через тонкий хлопок и впилась мне в подушечку указательного пальца. Боль, яркая и жгучая, пронзает палец насквозь.
Я инстинктивно дёргаю рукой. На безупречно белой ткани, прямо у самого шва, тут же распускается алая капелька. Кровь моментально впитывается, оставляя маленькое, ржавое пятнышко. Пятно моей беспомощности.
Я замираю, затаив дыхание, смотря на эту кляксу. Но Михаил Валентинович не замечает моей оплошности. Он поправляет массивные часы на запястье, полностью погружённый в своё величие.
Быстро, дрожащими руками, я прикусываю нитку зубами — на вкус она вощёная и горьковатая — и прячу иглу в блестящий футляр. Встаю. Ноги немного ватные. Протягиваю рубашку.
— Готово, — говорю я, и в моём голосе звенит сталь.
Недовольство, злость, унижение — всё это звучит в одном слове.
Выхватывает рубашку из моих рук, даже не взглянув на работу.
— Долго же ты возилась, — бросает он, накидывая рубашку на плечи.
Я не отвечаю. Разворачиваюсь и чётким, быстрым шагом иду к двери. К свободе. К нормальным людям. К пьяной бухгалтерше и её коту.
Господи, я теперь готова часами слушать про кота.
У двери я всё же останавливаюсь. Оборачиваюсь. Михаил Валентинович стоит, застёгивая нижние пуговицы.
— Всегда пожалуйста, — говорю я ехидно, вкладывая в эти два слова всю накопленную за вечер горечь и презрение.
Спасибо ты мне, мол, так и не сказал.
Он лишь бросает на меня короткий, ничего не выражающий взгляд.
Я выхожу в коридор. Прохладный воздух, пахнущий чистящим средством и офисной тоской, ударяет мне в лицо. Я делаю глубокий вдох. Свобода!
И тут же натыкаюсь на Алису из финансового отдела. Нашу главную сплетницу. Она стоит в нескольких шагах от двери, прислонившись к стене, и что-то оживлённо шепчет в телефон.
Увидев меня, она улыбается, дежурно кивает.
А потом её глаза округляются. Брови взлетают. Я медленно оборачиваюсь.
Из комнаты отдыха за мной деловито выходит Михаил Валентинович.
Он на ходу небрежно застёгивает две последние пуговицы у ворота, а затем, тем же небрежным, привычным жестом, заправляет рубашку за пояс брюк..
Щёки Алисы вспыхивают ярким румянцем. Она медленно переводит взгляд с меня на него, потом снова на меня. Медленно, будто в замедленной съёмке, убирает телефон от уха и прижимает его к груди. Её рот приоткрыт.
Михаил Валентинович, ни на кого не глядя, уверенной походкой направляется к лифтовой площадке.
— Обалдеть, — шепчет она и шокировано моргает, глядя на меня огромными глазами. — Наша мышка Верочка… на корпоративе… закадрила нашего босса… Мистера Медведя…
— Мне же никто не поверит, — шепчет она ещё раз, но в её глазах уже пляшут огоньки предвкушения новых сплетен.
— Алиса, это не то, что ты подумала, — хрипло отзываюсь я и понимаю, что я сейчас закапываю себя еще глубже.
Алиса ничего не говорит. Она, прижимая телефон, пятится. Глаза хитро-прехитро горят, а после она пальчиком показывает на правый уголок губ и говорит тихо, с коварной улыбкой:
— У тебя помада размазалась, Верусь.
Я торопливо скидываю с плеча сумку, лезу во внутренний кармашек и вытаскиваю зеркальце, которое почти роняю из дрожащих пальцев.
Открываю его и вижу… Да, помада успела размазаться. Перевожу взгляд на Алису и выдыхаю:
— Ты будешь молчать… Ты сейчас делаешь поспешные выводы…
— А какие такие поспешные выводы я делаю? — Вера округляет глаза. — Никаких выводов я не делаю… ты и Градов в комнате отдыха… одни, — она сглатывает с круглыми глазами, — конечно же, вы обсуждали твою премию, да?
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Босс. 45 – баба ягодка опять", Арина Арская❤️
Я читала до утра! Всех Ц.