Артём выехал из города ещё затемно. Сперва дорога была нормальной — асфальт, потом грунтовка. А потом начались тропы, которые будто нарочно петляли между деревьями. GPS барахлил: то показывал одно место, то будто кружил по кругу.
К вечеру он уже выбился из сил. Рюкзак давил, вода почти кончилась, а вокруг — ни души. Только деревья стояли стеной, и тишина такая, что даже птицы не пели.
И вдруг — запах дыма.
На круглой поляне, будто вырезанной из леса, стояла избушка. Ни тропинки, ни следов — просто возникла, как из ниоткуда. Брёвна тёмные, почти чёрные, в трещинах сочится смола. Крыша покосилась, поросла мхом, местами проломлена — сквозь дыры пробивались ростки папоротника.
Дверь приоткрыта. Окно затянуто чем‑то мутным, похожим на рыбью чешую.
— Есть кто? — крикнул Артём.
Тишина.
Он вошёл. Внутри полумрак, только от печи слабый свет. На столе — миска с дымящейся кашей, хлеб, кружка с травяным настоем. Рядом — лавка с одеялом.
Запах ударил в нос: печёный хлеб, но с примесью чего‑то дикого — мха, прелой листвы, железа. Артём сел, не раздумывая. Каша оказалась густой, с кусочками мяса, которое таяло на языке. Хлеб хрустел, а внутри был мягким, сладким, будто пропитан мёдом.
Он съел всё до крошки.
Перед тем как лечь, заметил: дверь сама закрылась. Тихо, без скрипа — просто оказалась плотно прижатой.
Проснулся он от скрипа половиц. Кто‑то ходил по избушке — медленно, будто босыми ногами. Артём приподнялся, всматриваясь в полумрак.
В углу у печи стояла фигура. Высокая, сгорбленная, в длинном платье из мешковины. Лица не разглядеть — тень скрывала. Но он чувствовал: она смотрит.
— Спасибо за ужин, — прошептал он.
Фигура не ответила. Подняла руку — тонкую, с длинными пальцами, похожими на ветки — и указала на дверь.
Артём бросился к выходу. Ручка не поддавалась. Он рванул сильнее — и вдруг понял: дверь приросла к косяку. Дерево вокруг потемнело, покрылось наростами, будто грибницей.
Ударил кулаком — и отшатнулся. Под кожей ладони что‑то шевельнулось, будто крошечные корни проникли внутрь.
Утром на столе снова стояла миска — теперь с супом. Аромат манил: мясо, картошка, укроп, но с металлическим привкусом.
Артём сел, взял ложку… и вдруг увидел под столом когтистые пальцы, цепляющиеся за край половиц. Они медленно двигались, ощупывая дерево.
Суп был слишком густым. В нём попадались кусочки, похожие на хрящи, иногда — на тонкие волоски. Артём заставил себя доесть. После еды почувствовал странную сытость — не приятную, а тяжёлую, будто внутри что‑то росло. Потрогал живот — кожа горячая, под ней пульсирует.
Ночью проснулся от шёпота:
— Ты наш. Ты останешься.
Голос шёл из стен. Артём приложил ухо к бревну — и услышал многоголосый шёпот, будто десятки людей шептали одновременно.
На третий день он начал осматривать стены. Отодрал кусок обоев — из‑под дерева показалась тонкая рука с длинными пальцами. Она юркнула обратно, оставив тёмный след, похожий на кровь.
Взял топор, оставленный у печи, ударил по косяку — из трещины потекла густая тёмная жидкость. Пахло кровью и гнилью.
Из‑за печи вышла та самая фигура. Теперь он разглядел её: кожа серая, как кора, с трещинами, из которых сочится смола; глаза — чёрные дыры без зрачков, но в них что‑то движется; рот — узкая щель с иголками‑зубами; руки — длинные, с когтями, покрытыми засохшей грязью.
— Ты уже съел наш хлеб, — прошелестела она. — Ты часть дома.
Артём рванулся к окну. Стекло оказалось мягким, как желе. Ударил кулаком — рука утонула в вязкой массе. Пытался вытащить — стекло сжималось, будто живое.
Выход нашёлся через подвал. Артём спустился по скрипучим ступеням, едва не упав в чёрную яму, где что‑то плескалось и вздыхало. В стене — лаз, заваленный корнями.
Он рвал их голыми руками. Когти впивались в ладони, но он полз, чувствуя, как за спиной что‑то тянется — длинные гибкие ветви, пытающиеся схватить за лодыжки.
Один корень обвил запястье — Артём рванул руку, кора разорвалась, обнажив розовую мякоть, пульсирующую как мышца. Из разрыва потекла жидкость, похожая на лимфу.
Наконец выбрался на поверхность. Оглянулся — избушка сидела глубже в земле, будто уходила в почву. Окна моргнули, как глаза.
Артём вернулся в город. Но каждую ночь просыпался от запаха печёного хлеба. В зеркале замечал: на шее — тонкие царапины, как от когтей; под кожей — узоры, похожие на корни; в уголках рта — засохшие капли, пахнущие смолой.
Когда ел, чувствовал странную сытость, будто внутри кто‑то ждёт, когда он снова заблудится.
Иногда в тишине слышал шёпот из стен:
— Ты вернёшься. Мы накормим тебя.
А если прижаться ухом к стене, можно было различить многоголосый хор:
— Наш. Наш. Наш…