Жила-была женщина, которая любила свою работу, пила много кофе и имела смутную тревогу в районе солнечного сплетения, звучащую из уст подруг как: «опять ты паришься». И было у женщины две тени: одна от тела, а вторая от «надо было лучше стараться» и «ты опять накосячила» в виде чувство вины.
Что такое чувство вины? В 1930 году Фрейд в работе «Недовольстве культурой», пишет, что чувство вины не является врожденным, это цена, которую мы платим за право быть «человеком культурным». Это «социальный шрам» на теле нашей психики, состоящий из страха отвержения, грусти от собственной неидеальности и социальных запретов.
Если соскоблить с «вины» всю моральную позолоту, то под ней обнаружится архаичный, ледяной детский страх. Вначале никакой вины у ребенка не существует — есть только страх наказания. Поступить «плохо» в детстве — это значит рискнуть потерей любви того, от кого зависит твоя жизнь. И на этом этапе контроль еще находится снаружи. Драма начинается, когда происходит интроекция: голос родителя перемещается внутрь и становится нашим собственным голосом. Раньше мама говорила: «Нельзя так громко смеяться», а теперь наше «Сверх-Я» говорит: «Ты вел (а) себя как идиот(ка)!». Все. Прежний страх превратился в совесть. И больше не нужен никакой «полицейский на углу», потому что мы сами себе и полиция, и судья, и палач.
Один из самых парадоксальных механизмов формирования вины — это заимствование строгости. «Сверх-Я» по сути своей- это «осадок» наших идентификаций и наследник того влияния, которое когда-то оказывали на нас даже не реальные, живые люди, а их «Сверх-Я». Это эхо эха, передающееся через поколения как застывшая маска строгости. Когда ребенок сталкивается с авторитетом, он защищается от страха тем, что «впитывает» в себя грозного взрослого. А вместе с ним и всю ту неизрасходованную детскую агрессию, которую сам же к этому взрослому и испытывает, но не может выразить из-за страха. И результатом этого становится то, что «Сверх-Я» часто оказывается гораздо более жестоким, чем были реальные родители. Ярость разворачивается на 180 градусов, обрушиваясь на собственное «Я», и вина звучит агрессией, которая «вернулась домой».
Если говорить простым языком, формирование чувства вины - это сложный процесс, в котором серебро и золото родительского воспитания превращается в свинец внутреннего надзора. Вина — это разность потенциалов между «Я» и «Идеалом-Я» ( тем сверкающим, безупречным образом, который «Сверх-Я» держит перед нашим носом. И любое отклонение от этого образа вызывает «падение напряжения», которое мы ощущаем как жгучую вину или неясную тревогу) . Мы обречены на внутренний конфликт просто потому, что у нас есть память о запретах и тело, которое хочет их нарушить.
И чем «культурнее» и «воспитаннее» человек, тем сильнее он сдерживает свои влечения, ведя себя «хорошо» и «правильно». Но тем более жестоким и подозрительным становится его «Сверх-Я». Почему? Потому что «Сверх-Я» видит не только поступки, но и намерения. Для него мимолётное желание стукнуть обидчика приравнивается к самому удару, а значит, становится поводом для наказания в виде чувства вины. В этом и заключается подвох: чем усерднее мы пытаемся стать «ангелами», тем яростнее «Сверх-Я» сбивает с нас нимбы, тыкая носом в те перышки, которые выпали, когда мы позволили себе просто пожить.
Жила-была женщина с тревогой в солнечном сплетении, которая грела руки над золой родительских голосов, платила культурой за культуру, а совестью — за право её иметь…Жила она так, жила…пока однажды не решила, что не стоит бесконечно разглаживать складки вины тяжелым утюгом совести. Складки- они и есть складки. Им можно просто дать быть... И тень — она и есть тень. Главное — не перепутать её с собой…
Ольга Караванова
Клинический психолог