В торговом центре пахло духами и мандаринами, а я стояла у витрины с техникой и перечитывала список в шестой раз. Список был написан на обратной стороне аптечного чека, мелким почерком, потому что пожеланий набралось на целый лист.
Дрон для Кирилла. Двадцать восемь тысяч. Я даже подчеркнула эту цифру, когда Жанна диктовала по телефону, потому что не поверила с первого раза.
«Нелли, ты же понимаешь, мальчику четырнадцать, ему нужны нормальные подарки, а не книжки», сказала она таким тоном, будто я предлагала племяннику носки.
Дальше шла шуба для матери. Не новая, можно из секонда, но чтоб норка. Зинаида Павловна, семьдесят один год, позвонила сама и сказала: «Доченька, я не прошу ничего особенного. Просто хочется в старости хоть раз надеть приличное». И повесила трубку, не дожидаясь ответа.
Я поправила очки и пересчитала в уме. Получалось сто сорок тысяч. Почти три мои зарплаты, если считать чистыми, после вычетов. Пятьдесят восемь тысяч в месяц, минус аренда, минус коммуналка, минус проездной. На еду оставалось столько, что я давно перешла на гречку с луком и творог по акции.
Мимо прошла женщина с двумя огромными пакетами, толкнула меня плечом и даже не обернулась. Из динамиков лился «Jingle Bells». А я вдруг поймала себя на том, что стою перед этой витриной уже двадцать минут и не могу сдвинуться с места.
Вы, наверное, знаете это чувство. Когда точно понимаешь, что не потянешь, но остановиться не можешь, потому что четыре года подряд тянула. И каждый раз думала: ну ладно, как-нибудь выкручусь.
***
Меня зовут Нелли. Сорок семь лет, бухгалтер в небольшой фирме по продаже сантехники. Звучит не гламурно, я знаю. Но работа стабильная, коллектив нормальный, и начальник не орёт. После развода это казалось достаточным.
Развелась пять лет назад. Муж ушёл к коллеге, квартира осталась ему, потому что записана была на свекровь. Мне достался чемодан, кот Барсик и ощущение, что пятнадцать лет жизни потрачены впустую.
Снимаю однушку на окраине. Тридцать два квадрата, окна во двор, соседи сверху делают ремонт второй год. Барсик привык к перфоратору быстрее, чем я.
А вот что странно. После развода я не выпала из орбиты бывшей родни. Жанна, сестра мужа, продолжала звонить. Мать моя, Зинаида Павловна, продолжала ждать. И я продолжала дарить.
Первый Новый год после развода я купила Кириллу планшет. Ему тогда было десять, и Жанна сказала, что «бедный ребёнок переживает из-за вашего расставания». Я чувствовала вину, хотя расставание было не моей инициативой. На планшет ушла вся подушка безопасности, которую я откладывала три месяца.
Потом планшет превратился в ноутбук. Ноутбук в новый телефон. А в прошлом году Жанна впервые заикнулась про дрон.
Знаете, как это работает? Сначала покупаешь один дорогой подарок, чтобы загладить. А потом все вокруг привыкают и начинают ждать. И ты уже не можешь подарить меньше, потому что тогда все решат, что ты пожадничала. Или что у тебя проблемы. А проблемы у тебя есть, но признать их ещё страшнее.
***
Двадцатого декабря на планёрке Геннадий Семёнович, наш директор, откашлялся и сообщил, что премия в этом году будет «скромнее обычного». У бухгалтеров чутьё на такие формулировки. Вместо тридцати тысяч выписали восемь. Геннадий Семёнович объяснял про курс валют и падение продаж, но я уже считала. Сто сорок минус восемь. Дефицит сто тридцать две тысячи.
На обеде я сидела в кухне с пустой кружкой и размешивала растворимый кофе, в который забыла положить сахар. Привычка: размешивать, даже когда нечего.
Борис заглянул с тарелкой. Он работал у нас логистом, бывший строитель, широкоплечий, с коротко стриженной головой и шрамом на правой руке, про который никогда не рассказывал.
«Нелли Викторовна, вы обедаете или делаете вид?»
Я посмотрела на свою кружку.
«Обедаю».
«Кофе без сахара и без бутерброда это не обед. Это самообман». Он поставил передо мной тарелку с двумя бутербродами. Бородинский хлеб, масло, сыр. Толстые, кривоватые, мужские бутерброды.
Я хотела отказаться. Но голод оказался сильнее гордости, и я откусила, стараясь не жевать слишком быстро.
«Спасибо».
«Можно личный вопрос?» Борис сел напротив.
«Зависит от вопроса».
«Вы последние две недели не обедаете. До этого ели йогурт и хлебец. Я не слежу, просто замечаю. У вас всё в порядке?»
По кухне шёл запах ржаного хлеба и масла, и Борис смотрел так спокойно, без осуждения, что я вдруг выложила всё. Про список. Про дрон за двадцать восемь тысяч. Про шубу. Про Жанну, которая звонит через день и уточняет, «определилась ли Нелли с подарком». Про четыре года долгов, которые каждый раз растягивались до весны.
Борис дослушал. Дожевал свой бутерброд. И сказал одну фразу, которая застряла у меня в голове на весь оставшийся декабрь.
«Ты же им не банкомат, Нелли Викторовна».
Сказал и пошёл мыть тарелку. А я осталась с половинкой кружки холодного кофе и ощущением, что кто-то включил свет в комнате, где я четыре года искала выключатель на ощупь.
***
Вечером позвонила мать.
«Нелличка, я тут в „Пятёрочке" видела пальтишко. Если шубу не потянешь, пальто тоже пойдёт. Зимнее, с воротником. Двенадцать тысяч, между прочим, не сто».
«Мам, я ещё думаю».
«Что тут думать? Ты же одна, тебе тратить не на кого. Не на кота же тратишь. Хотя Барсик, конечно, тоже живая душа...»
Зинаида Павловна могла говорить бесконечно. Перескакивала с шубы на кота, с кота на соседку Валентину Ильиничну, которой дочь привезла дублёнку из Турции. Голос у матери тихий, чуть надтреснутый, и в каждом слове пряталась обида на жизнь, которая не дала ей всего, что полагалось.
Я слушала и думала о том, что мама ни разу за сорок семь лет не спросила, что я хочу на Новый год. Ни разу. В детстве дарила конфеты и колготки, потом деньги в открытке, а последние годы ограничивалась звонком: «С праздником, доченька. Ты мне подарок купила?»
Может, я несправедлива. Мама выросла в деревне, работала на фабрике всю жизнь, и для неё подарки были единственным языком, на котором звучало «ты важна». Но мне от этого было не легче.
***
Двадцать третьего декабря я стояла в очереди в банке. Кредит на сто двадцать тысяч под двадцать четыре процента годовых. Консультант, молодой парень с гелем в волосах, уже распечатал заявление.
Очередь длинная. Перед Новым годом все берут кредиты, и это нормально. Или нет?
Впереди сидели две женщины. Одна моего возраста, в тёмном пуховике, с сумкой на коленях.
«Третий год плачу», сказала она. «За позапрошлый Новый год до сих пор не рассчиталась. Сыну приставку, дочке шубку. А они даже спасибо не сказали. Дочка шубку надела два раза и забросила».
«Зачем тогда берёшь опять?» спросила молодая.
«А что делать? Не куплю, обидятся. Скажут, мать жадная».
Я сидела на пластиковом стуле, и под пальцами шуршала бумага кредитного договора. Двадцать четыре процента. Это значит, верну банку сто сорок девять тысяч. За подарки, которые через месяц забудут. За «спасибо», которого может не быть.
Консультант позвал мой номер, и я встала, подошла к стойке и сказала:
«Извините. Я передумала».
Парень с гелем посмотрел на меня, будто я заговорила на другом языке. Потом пожал плечами и порвал заявление. Бумага хрустнула, и звук почему-то показался мне самым приятным за весь декабрь.
На улице шёл мелкий колючий снег. Подарков нет, денег нет, а тридцатого семейный ужин у Жанны, куда я уже подтвердила.
Бывает такой момент, когда решение принято, но ты ещё не придумала, как с ним жить? Вот именно в этом месте я и была.
***
Двадцать седьмого вечером я открыла шкаф. На верхней полке стояли три банки варенья из айвы. Я варила его в октябре, когда соседка по даче (да, у меня есть крошечный участок, шесть соток, наследство от бабушки) принесла целый ящик. Варенье получилось янтарное, густое, с корицей.
Рядом лежали спицы и два мотка серой козьей шерсти, купленной на ярмарке три года назад. Мягкая, тёплая. Их хватило бы на шарф.
И тут я вспомнила про Кирилла.
Мальчику четырнадцать, и Жанна хотела дрон. Но я помнила другое. Кириллу было девять, когда мы ещё жили с его дядей, моим бывшим мужем. Я приехала к Жанне на дачу, а Кирилл сидел на крыльце и рисовал. Акварелью, на обычном альбомном листе. Закат над полем. И у него получалось. По-настоящему получалось, не как у ребёнка, а как у человека, который видит цвет.
Я тогда сказала: «Кирюш, ты молодец, тебе надо в художественную школу».
Жанна отмахнулась: «Ерунда, мальчику нужна нормальная профессия».
Больше Кирилл при мне не рисовал. Но на его странице в соцсети, куда я иногда заглядывала, я видела наброски. Карандашные, быстрые, талантливые. Он выкладывал их редко и удалял через день. Как будто стеснялся.
Двадцать восьмого утром я зашла в художественный магазин. Набор профессиональных карандашей, блокнот для скетчей с плотной бумагой, мягкий ластик и точилка. Две тысячи четыреста рублей. Продавщица завернула в крафтовую бумагу.
«Подарок?»
«Подарок», сказала я и впервые за две недели улыбнулась.
Два вечера я вязала шарф. Петли ложились ровно, руки вспомнили движения, и это было приятно, сидеть с кружкой чая, слушать мурлыканье Барсика и чувствовать под пальцами мягкую шерсть. А ещё я достала флешку с фотографиями, которые хранились после развода. Выбрала лучшие семейные снимки. Распечатала в ателье за триста рублей и собрала в простой альбом с картонной обложкой.
***
Тридцатого декабря я поехала к Жанне. В пакете лежали: три банки варенья, серый шарф для матери, фотоальбом и набор карандашей. Общая стоимость: четыре тысячи двести рублей. Вместо ста сорока тысяч.
Ехала в маршрутке и репетировала речь. Потом бросила. Какая речь? Что я скажу? «Извините, я бедная?» Или: «Любите меня просто так?»
Маршрутка пахла бензином и чьим-то мандарином. За окном мигали гирлянды, и от этого мигания слегка кружилась голова.
Жанна открыла дверь в фартуке. Из квартиры пахло уткой и чем-то кислым, вроде квашеной капусты.
«О, Нелли. Заходи. Пакеты можешь сразу под ёлку».
Квартира у Жанны большая, трёхкомнатная, с ремонтом. Обои в гостиной блестящие, с золотым узором. Ёлка до потолка, увешанная шарами. Под ёлкой коробки в нарядной бумаге. Мой пакет рядом с ними выглядел как мышь рядом с бегемотом.
Мать сидела на диване. Маленькая, в вязаной кофте, с чашкой чая. Пахло валерьянкой, значит, нервничала.
«Нелличка, привет. А что это за пакет такой маленький?»
Кирилл сидел в коридоре на полу. Наушники, капюшон, одна нога подогнута. Кивнул мне, не поднимая глаз.
***
За столом шестеро. Жанна с мужем Леонидом, мать, Кирилл, я и Жаннина подруга Светлана, которую позвали для веселья.
Утка суховатая, капуста хорошая. Леонид налил вина, и Жанна подняла бокал.
«За семью! За то, чтобы в новом году все были здоровы и чтобы подарки радовали!»
Она посмотрела на меня при слове «подарки». Или мне показалось.
Ели оливье. Потом селёдку. Светлана рассказала длинную историю про кота в стиральной машине. Леонид смеялся. Кирилл ковырял вилкой картошку и молчал.
В девять Жанна хлопнула в ладоши.
«Подарки!»
Леонид подарил Жанне серьги. Жанна вручила Леониду рубашку. Светлана достала бутылку вина. Мать протянула Жанне набор кухонных полотенец, и Жанна сказала «спасибо, мам» таким тоном, каким говорят «и это всё?».
Потом повернулась ко мне.
«Нелли, а что ты принесла?»
Руки не дрожали. Я три дня к этому готовилась, и руки имели чёткую инструкцию: не дрожать.
«Это Кириллу». Я протянула свёрток в крафтовой бумаге. «Это тебе, Жанна», альбом в обложке. «Маме», шарф. «И варенье, айвовое, с корицей, всем по банке».
Жанна взяла альбом, повертела в руках и открыла. На первой странице: мы все на даче, лето, Кириллу пять, сидит у меня на коленях и ест арбуз. Сок по подбородку, глаза щурятся от солнца.
Жанна закрыла альбом.
«А что это? Где нормальный подарок?»
«Это и есть нормальный подарок».
«Нелли, серьёзно. Фотоальбом? У меня все фотки в телефоне».
«Не все. Там есть снимки с плёнки, которых у тебя нет».
Жанна посмотрела на Леонида. Леонид посмотрел в тарелку. Светлана допивала вино. Мать развернула шарф.
«Серый», сказала Зинаида Павловна. И больше ничего.
***
Тишина бывает разной. Бывает уютная, когда молчать хорошо. А бывает такая, когда воздух густеет и каждый звук, вилка о тарелку, бульканье вина, кажется оглушительным.
За столом была вторая.
Жанна положила альбом на край стола. Аккуратно, но с таким выражением, с каким откладывают ненужную листовку.
«Нелли, ты каждый год нормально дарила. А тут варенье и бумажки».
«Это не бумажки, Жанна. Это фотографии вашей семьи. Нашей семьи».
«Бывшей», уточнила Жанна.
Мать вмешалась.
«Нелличка, а мне ты не могла хотя бы пальто? Я же просила. Двенадцать тысяч, доченька. Ты же работаешь».
«Мам, я работаю за пятьдесят восемь тысяч. Минус аренда двадцать три. Минус коммуналка. Минус проезд. У меня в конце месяца остаётся четыре тысячи на всё. На лекарства, на бытовую химию, на обувь, которая разваливается».
Мать моргнула. Она не ожидала цифр. Я никогда раньше не называла ей цифры. Было стыдно.
«Ну, знаешь, можно было подработку найти», сказала Жанна.
«Я нашла. В ноябре набирала тексты по вечерам. Заработала одиннадцать тысяч за месяц. Глаза посадила так, что очки пора менять. А очки стоят восемь».
«Это твои проблемы, Нелли. Никто не заставлял тебя разводиться».
Вот тут что-то внутри щёлкнуло. Не сломалось, нет. Именно щёлкнуло, как замок, который наконец провернулся.
«Жанна. Твой брат ушёл от меня. Не я от него. Ты это знаешь. И я четыре года покупала вашей семье подарки, чтобы вы не думали, что я неудачница. Чтобы Кирилл не думал, что тётя жадная. Чтобы мама не думала, что я голодаю. А я голодаю, Жанна. Последний месяц ем гречку и творог. Не потому что на диете. А потому что выбираю между обедом и подарком для людей, которые даже не спрашивают, как я живу».
Только часы на стене тикали. И утка остывала в блюде.
***
Светлана кашлянула и сказала, что ей пора. Леонид вызвал такси. Жанна ушла на кухню, хлопнув дверью. Мать сидела с шарфом в руках и молчала. Не обиженно. Растерянно.
Я уже надела пальто и завязала шарф, когда из комнаты вышел Кирилл.
Он держал раскрытый набор карандашей. Двадцать четыре оттенка, от чёрного до белого, со всеми серыми и тёплыми тонами между ними.
«Тётя Нелли, это серьёзно? Это мне?»
«Тебе, Кирюш».
Он стоял в коридоре, длинный, нескладный, в мятой футболке с аниме-принтом. И держал карандаши так, как другие мальчики его возраста держат новые телефоны.
«Вы помните? Что я рисую?»
«Помню. Видела наброски у тебя в сети. Ты удаляешь, но я успеваю посмотреть».
Кирилл опустил голову. И сказал тихо, но так, что я услышала каждое слово:
«Тётя Нелли, вы единственная, кто помнит, что я хотел рисовать. Мама говорит, это ерунда. Папа вообще не замечает. А вы помните».
Мне пришлось прислониться к стене. Не от слабости. От того, что четырнадцатилетний мальчик впервые за весь вечер посмотрел мне в глаза. И в этом взгляде было столько благодарности, сколько не купишь ни за какой дрон.
«Кирюш, хочешь, я найду бесплатные художественные курсы? Есть хорошие, онлайн, с преподавателями».
«Правда?»
«Правда. Скину тебе ссылки».
Он неловко обнял меня одной рукой. Второй прижимал карандаши к себе. Пахло подростковым дезодорантом и жвачкой. И это был лучший подарок, который я получила за весь безумный декабрь.
***
Жанна вышла из кухни, когда я стояла в дверях. Глаза красные, но не от слёз. От злости.
«Нелли, надеюсь, ты понимаешь, что это был последний раз».
Я застегнула пальто.
«Жанна, я не прошу приглашений. Прошу одного: не считать меня банкоматом. Если хотите общаться, это бесплатно. А если не хотите, тогда дело не в подарках».
Жанна открыла рот. Закрыла. И ушла обратно на кухню.
На лестничной площадке я постояла минуту. Может быть, две. Дышала холодным воздухом из подъездного окна и слушала, как этажом выше кто-то смеётся и звенят бокалы.
А потом спустилась вниз и вышла на улицу.
***
Январь начался тихо. Жанна не звонила. Совсем. Ни первого, ни пятого, ни десятого. Раньше она звонила минимум раз в неделю, а тут тишина.
Знаете, я думала, что будет больно. Что стану накручивать: зачем сказала, надо было промолчать, купить этот дрон, занять у кого-нибудь. Но ничего подобного. Было легко. Как будто несла тяжёлую сумку четыре года, а потом поставила на пол и выпрямила спину.
Мать позвонила седьмого января. Я ждала претензий.
«Нелличка».
«Да, мам».
«Шарф тёплый. Я в нём на рынок хожу. Бабки спрашивают, где купила. Говорю: дочь связала».
Долгая пауза. Я слышала, как мать дышит в трубку.
«Мам, ты хотела что-то ещё сказать?»
«Хотела. Я не знала, что у тебя так. С деньгами. Ты никогда не рассказывала».
«Не хотела расстраивать».
«Расстроила всё равно. Но не подарками, а тем, что молчала».
Помолчала. Потом добавила:
«Приезжай в воскресенье. Пирог испеку, с капустой, как ты любишь. И не вздумай ничего везти. Просто приезжай».
Я положила трубку. Барсик тёрся о ногу, за окном был январь, белый и тихий, и мне впервые за долгое время не хотелось ничего считать.
***
В воскресенье я приехала к маме. Подъезд пахнул кошками и хлоркой, как всегда. На четвёртом этаже дверь была приоткрыта.
«Разувайся, пирог стынет!» крикнула Зинаида Павловна из кухни.
Мамина квартира двухкомнатная, хрущёвка, потолки низкие. Обои в цветочек, приклеенные ещё при папе. Папы нет уже девять лет, а обои держатся.
На кухне стоял пирог. Большой, с поджаристой корочкой, и пахло так, что у меня заурчал живот прямо в дверях.
«Садись. Чай или компот?»
«Чай».
Мать налила в мою старую кружку, синюю, с отколотым краем. Эту кружку я помню с детства. Она пережила три переезда и лет тридцать эксплуатации.
Ели молча. Пирог был вкусным, капуста мягкая, тесто пышное. Мама смотрела, как я ем, и по её лицу было видно, что она считает куски. Не от жадности. От тревоги.
«Нелличка, ты похудела».
«Немного».
«Немного, это три кило или восемь?»
Вот что значит мать. Даже когда молчит, видит всё.
«Пять, наверное».
Зинаида Павловна отложила вилку. Встала, ушла в комнату и вернулась с пакетом.
«Вот. Тебе».
В пакете лежали шерстяные носки, пара домашних тапок и банка мёда. А на дне открытка. Обычная, почтовая, с нарисованной ёлкой. Внутри крупным маминым почерком: «Доченька, с Новым годом. Прости, что поздно. Люблю».
Я держала эту открытку и не могла отвести глаз. Мама не дарила мне открыток с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Двадцать пять лет.
«Мам...»
«Не надо ничего говорить. Ешь пирог».
***
Борис поймал меня в коридоре десятого числа.
«Нелли Викторовна. С наступившим».
«Спасибо, Борис Анатольевич. Вас тоже».
«Как прошли праздники?»
«Интересно».
Усмешка у него была хорошая, с прищуром, от которой морщины на лбу складывались в ровные линии.
«Интересно, это когда хорошо или когда плохо?»
«Это когда впервые за четыре года не влезла в долги и от этого не плохо».
Борис кивнул.
«Слушайте. Я тут нашёл одно место. Кофейня на Покровке, маленькая, обжарка своя. Хотите в субботу? Просто кофе. Без обязательств и без бутербродов».
Я рассмеялась. Впервые за долгое время по-настоящему, не из вежливости.
«Без бутербродов, это принципиально?»
«Нет. Бутерброды могу организовать, если нужно. Но кофе там правда хороший».
«В субботу. Хорошо».
Он пошёл по коридору. А я стояла и думала, что настоящий кофе, не растворимый из офисной кухни, а настоящий, это именно то, чего мне хотелось. Давно. Просто я не разрешала себе хотеть.
***
В последнюю субботу января я шла через тот самый торговый центр. Гирлянды сняли, ёлку убрали. Магазин выглядел обычным, без праздничного блеска.
Остановилась у обувного отдела. В витрине стояли зимние сапоги. Коричневые, на небольшом каблуке, с мягкой подкладкой. Я потрогала кожу. Тёплая, гладкая.
В кармане лежал новый список на обратной стороне автобусного билета. Один пункт: «Себе. Сапоги. Нормальные».
Примерила. Сели идеально, будто шили на мою ногу.
«Беру», сказала я продавщице.
И вышла с коробкой под мышкой. На телефоне сообщение от Кирилла. Фотография: карандашный набросок кота. Толстого, полосатого, с хитрыми глазами. Подпись: «Это Барсик, правильно? Рисую по памяти, лапы кривые».
Лапы были не кривые, лапы были прекрасные.
«Кирюш, это лучший портрет Барсика за всю его жизнь. Покажи маме».
«Показал. Она сказала „ну, неплохо". Для мамы это почти комплимент».
Я спрятала телефон в карман. Рядом с билетом, на котором больше не было чужих списков.
А через час пила настоящий кофе на Покровке. Напротив сидел Борис, и мы молчали. Но это была хорошая тишина. Та, в которой молчать правильно.
Знаете, я тоже раньше тратила кучу денег на подарки, часто в долг. Почему-то я думала, что так и выражается моя любовь к родным. А потом, в один момент, что-то переклинило и я перестала так делать. Долги отдавала долго, зато сейчас могу отказать легко, ну почти легко. Как же плотно это сидит в голове, дорогие подарки = любовь и значимость. Поделитесь в комментариях, как у вас с этим.💖