Иногда удивляешься тому, насколько примитивные аргументы против религии приводят люди образованные. Британский философ Бертран Рассел — классический пример.
Учёный, общественный деятель, нобелевский лауреат. Автор трудов по основаниям математики, человек, который умел мыслить с хирургической точностью. Казалось бы, ум тонкий, гибкий, тренированный. Но как только дело доходит до веры — включается какая-то странная слепота.
Его знаменитый «чайник» — остроумная притча: если кто-то скажет, что между Землёй и Марсом летает фарфоровый чайник, я не смогу этого опровергнуть, но это не значит, что я обязан в него верить. Рассел блестяще высмеивает принцип «не можешь опровергнуть — значит, должен принять».
Но по существу — мимо. Потому что Бог в христианском понимании — не объект среди объектов, который можно или нельзя обнаружить телескопом, и не вещь в ряду других вещей. Он — само основание бытия. Искать Его как чайник — всё равно что искать автора внутри написанного им романа. Автора там нет, но роман без автора не появляется.
Его аргумент против первопричины — классика атеизма: «Если у всего должна быть причина, то и у Бога должна быть причина. А если у Бога может не быть причины, то почему у мира не может?» (То есть, либо всё требует причины, и тогда Бог тоже, либо можно существовать без причины, и тогда мир может существовать так же, как вы говорите о Боге)
Звучит логично. Но только если считать Бога звеном в цепи, а не самой цепью. Христианская теология тысячу раз повторяла: Бог — не причина среди причин, а Тот, Кто вообще даёт возможность причинности существовать. Он — не первое звено, а сам факт того, что цепь может держаться.
[ И почему вообще понятие причинности (как и логика в принципе) должно быть применимо к Богу, если является, пусть и чрезвычайно полезной, но всё же чисто человеческой, умозрительной конструкцией? ]
Но главная слепота Рассела — в другом.
Он, как и саддукеи из 12-й главы Евангелия от Марка, постоянно совершает одну и ту же ошибку: ищет в вере то, чего там нет и не было, — бытовой логики, эмпирических подтверждений, научной достоверности. И, не найдя, удовлетворённо заключает, что всё это глупые сказки.
Но Писание — не учебник физики, религия — не набор гипотез о происхождении мира, а Бог — не чайник в космической пустоте, который можно обнаружить телескопом.
Ломоносов, которого мы уже вспоминали, знал это твёрдо: «Нездраворассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулем. Таков же и Богословия учитель, если он думает, что по Псалтири научиться можно Астрономии или Химии».
Рассел был выдающимся человеком. Но здесь он применил не тот инструмент. Он отказался даже допустить, что реальность Бога может быть устроена иначе, чем реальность физических объектов и человеческих конструкций.
Толкин, создавая свои миры, понимал это лучше многих философов. Он говорил: история пишется для того, чтобы передавать смыслы, а не служить источником фактов. Если это верно даже для человеческих сказок, то тем более — для религиозных текстов.
Рассел ищет в религии информацию, когда в ней нужно искать смысл. И не находя, проходит мимо. Гениальный ум, который оказался в плену собственного инструментария.
Рассел спорит с человеческими доктринами и утверждениями. Он разбирает их, как логик разбирает силлогизм. Но он проходит мимо тысяч людей, для которых вера была не набором тезисов, а преображающей встречей. Мимо святых, чья жизнь после этой встречи менялась настолько, что это видели все. Мимо простых людей, которые находили в вере силу прощать, терпеть и любить там, где никакой логикой этого не объяснишь.
Он, кажется, вообще не рассматривает религию как способ жить. Для него это только способ объяснять. И если объяснение не проходит проверку логикой — значит, всё остальное неважно.
Рассуждать о Боге, ни разу не попытавшись встать на путь, которым шли великие верующие, — это всё равно что рассуждать о музыке, никогда её не слушав. Можно быть гениальным теоретиком, но суть музыки — не в нотах.
Рассел прав в одном: верить в чайник глупо. Но Бог — не чайник. И чтобы это увидеть, нужен не телескоп и не математическая логика. Нужна другая оптика. И другая жизнь.