Наталья вылетела из подъезда, лихорадочно вглядываясь в серый предрассветный сумрак. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая шаги. Она крутила головой во все стороны.
Где? где она?
И тут увидела.
Маленькая фигурка в кофте выскочила из-за угла и неслась прямо к ней, срезая путь через газон. Лера. Бежала так, как бегают только дети, когда им очень страшно, не разбирая дороги, неловко, спотыкаясь.
А за ней, метрах в тридцати, двигался мужчина. Наталья не разглядела лица, только силуэт, крупный, тяжелый. Он шел быстро, но, увидев Наталью, замер на секунду, резко свернул в арку соседнего дома и исчез, растворился, как дурной сон.
Лера подлетела. Влетела прямо в Наталью, чуть не сбив с ног.
— Мама! Мамочка! — Она дышала так, будто пробежала марафон, хватала воздух ртом, всхлипывала. Лицо мокрое от слез и пота, нос в соплях, глаза огромные, испуганные, совсем детские. Та самая Лерунька из парка смотрела сейчас на Наталью с этого перекошенного ужасом лица.
— Тише, тише, я здесь, — Наталья прижала дочь к себе, и Лера нырнула в объятия с такой жадностью, с таким облегчением, будто тонула и наконец-то глотнула воздуха. Она ткнулась лицом маме в плечо и затряслась мелкой дрожью.
— Пойдем домой, — только и сказала Наталья, обнимая дочь за плечи. — Пойдем, моя хорошая, пойдем.
Они поднялись в квартиру. Наталья закрыла дверь на все замки, задвинула щеколду, которую никогда не задвигала. Лера стояла посреди прихожей, все еще трясясь, и смотрела на мать потерянным взглядом.
— Иди на кухню, — голос Натальи звучал спокойно, хотя внутри все дрожало. — Чай будешь?
Лера кивнула и послушно поплелась на кухню, как маленькая.
Наталья поставила чайник, достала хлеб, сыр, колбасу. Сделала большой бутерброд, налила чай покрепче, с сахаром. От стресса. Поставила перед дочерью.
Лера схватила бутерброд обеими руками и впилась зубами. Жевала жадно, почти не жуя, запивала большими глотками горячего чая и говорила, говорила, захлебываясь словами и слезами:
— Я к Настьке пошла... Посидели немного, я психанутая была, злая... А потом пошла обратно пешком, думала, проветрюсь... Иду, а они трое... ну, пьяные, воняет от них... Они мне: «Красавица, пойдем с нами»... А я такая смелая, психанутая, я им: «Отвалите, козлы»... Думала, пройдут мимо... А они... Мам, они пошли за мной. Двое пошли. И говорят: «Сейчас мы тебе рот почистим, девочка»... А вокруг никого! Совсем никого! Я бежать... Я так бежала, мам, я никогда так не бегала... Один отстал, а второй... он почти догонял... Я думала, все... А тут ты... Ты вышла...
Она откусила еще кусок, и слезы капали прямо на бутерброд, смешиваясь с маслом.
Наталья сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на дочь. Смотрела, как падает на лоб прядь волос, и машинально, как в детстве, убрала её, заправила за ухо. Лера даже не заметила, только прижалась щекой к маминой ладони на секунду, как котёнок.
И Наталья вдруг увидела. Увидела не ту злую, колючую девушку, которая швыряла игрушки и кричала про «зачем рожала». Увидела просто девочку. Худенькую, испуганную, с мокрым носом и дрожащими губами. Которая всего-то и хочет, чтобы её любили. Которая мечется в этой крошечной однушке, как птица в клетке, потому что внутри у неё ураган из гормонов, страхов, обид и непонятно чего еще.
И спесь, которая ещё несколько часов назад клокотала в самой Наталье, вдруг сошла на нет, растворилась без следа. Обида отпустила горло. Какой-то внутренний голос, мудрый и спокойный, сказал: «Она просто растет. Ей больно. Ей тесно. Она не со зла. Она от бессилия».
Вдруг Лера поперхнулась, отставила кружку и вскочила. Глаза её снова наполнились ужасом, но теперь это был другой ужас.
— Чирик! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Мама! Я выкинула Чирика! Я его убила! Он там лежит один, под окнами! Ему страшно и холодно! Мама, надо его найти! Прямо сейчас! Пошли!
Слезы потекли по её щекам сплошным потоком, она уже не вытирала их, не стеснялась.
— Мамочка, я дура, я его бросила! Как я могла? Мама, он же маленький, он же всегда со мной был... Мама, мне нужен Чирик! Мама, мне нужна ты! Прости меня! Прости, прости, прости!
Она упала обратно на стул и закрыла лицо руками, сотрясаясь от рыданий.
Наталья встала, молча вышла из кухни. Через минуту она вернулась. В руках у неё был Чирик, немного мокрый, но чистый, с вытертым панцирем и смешными глазами. Чуть влажный после купания, но целый. Живой.
Лера подняла голову и замерла. Секунду смотрела непонимающе, а потом схватила игрушку, прижала к груди, зарылась лицом в мокрый плюш.
— Чирик... Чиричек... прости меня, дуру, — шептала она сквозь слезы.
А потом подняла глаза на Наталью. Вскочила и повисла у мамы на шее, вцепившись так крепко, что стало трудно дышать. И Чирик оказался зажат между ними, тоже участник этого обнимательного урагана.
— Я люблю тебя, мамочка, — сказала Лера в мамино плечо. Глухо, но отчетливо. — Я правда тебя люблю. Я дура злая. Но я люблю.
Наталья обняла дочь в ответ. Крепко-крепко. Закрыла глаза и поцеловала её в макушку, пахнущую улицей и страхом.
— А я тебя, Лерунька, — сказала она тихо, но твердо. — Всю жизнь. И все жизни после этой, если они есть. Я всегда тебя буду любить. И всегда буду рядом. Что бы ты ни натворила, как бы ни кричала. Поняла? Всегда.
За окном уже совсем рассвело. Белая ночь сдавала позиции утру. Где-то за стеной залаяла собака, запели первые птицы. А на кухне маленькой однушки стояли две женщины, мать и дочь, и обнимали друг друга и зеленую мокрую черепашку по имени Чирик.
Им обеим было за что бороться. Им обеим было, что прощать. В эту секунду они были семьёй. По-настоящему.
Все части рассказа по ссылке ниже: