Ключ два раза провернулся в замке с неприятным металлическим лязгом. Наталья толкнула дверь плечом, потому что правая рука ныла под тяжестью пакета с продуктами. В прихожей пахло духотой и чужими духами, дочкиными, «ядреными», как она их называла. В прокуренном подъезде было свежее.
Она уже хотела крикнуть привычное «Я дома», как вдруг услышала голос Леры из комнаты. Дочь говорила в трубку, видимо, не рассчитав, что в маленькой однушке акустика, как в театре.
— …Да не, мать приперлась. — Голос у Леры был усталый и раздраженный. — Давай потом, а то сейчас начнется: мозги будет выносить. Всё, давай.
Наталья сначала замерла, так и не опустив пакет на пол. Сумка с продуктами больно резала пальцы, но она будто онемела. «Приперлась». «Мозги выносить». Слова были холодными и липкими, как сырая рыба, которую она купила на ужин.
Она медленно, стараясь не греметь, опустила пакет. Сделала глубокий вдох. Она разулась, поставила туфли ровно и, взяв сумку, пошла на кухню, специально ступая мягко, чтобы не выдать, что что-то слышала.
Кухня встретила её серым светом из окна и тотальным хаосом.
Раковина была забита тарелками с засохшей кашей. На столе, среди крошек и открытой банки сметаны, в которой уже плавала ложка, валялись джинсы.
Просто джинсы, смятые в комок, штаниной касаясь куски хлеба. Вокруг обнаружены следы торопливой жизни: огрызок яблока на подоконнике, чашка с тёмным налётом от кофе, разбросанные салфетки.
Наталья постояла секунду, глядя на этот разгром. Горечь во рту смешалась с усталостью. Пакет с продуктами пришлось ставить прямо на пол, на грязный линолеум.
Она молча, сжав губы, начала разбирать. Хлеб положить в хлебницу. Молоко поставить в холодильник. Творог, рыба, зелень. Руки двигались автоматически, а в голове пульсировало: «приперлась, мозги выносить».
Затем она взялась за посуду. Горячая вода обжигала пальцы, губка скользила по жиру. Она терла тарелки с какой-то ожесточенной старательностью, будто пыталась отмыть не только их, но и ту фразу. Вытерла стол. Сложила джинсы дочери.
С джинсами в руках она пошла в комнату.
Лера сидела на кровати, скрутившись в немыслимый узел. Ноги поджаты, спина согнута, а шея вытянута вниз к телефону так сильно, что между спиной и затылком образовался почти идеальный овал. В уличной кофте, прямо поверх покрывала.
Наталья остановилась на пороге, комкая в руках джинсы.
— Лерунь, — голос прозвучал на удивление ровно. — Сделай мне, а заодно и себе одолжение. Не надо, пожалуйста, складывать джинсы на кухонном столе.
Лера подняла голову от телефона. В её взгляде мелькнуло легкое раздражение, как на надоедливую муху.
— А то что? — В её тоне не было вопроса, был вызов. Прохладный, ленивый вызов.
И Наталью прорвало. Не потому что дочь спросила, а потому что этот тон был последней каплей в чаше, переполненной «приперлась» и немытой посудой.
— А то, что это свинарник! — Голос матери окреп, в нём зазвенела давно копившаяся усталость. — Я прихожу с работы, тащу сумки, а на кухне жрать негде! Везде твои шмотки, грязь! Я целый день на ногах, а дома… дома я должна разгребать это?
— О, началось, — Лера закатила глаза и снова уткнулась в телефон. — Никто тебя не просит разгребать. Меня твоя уборка вообще не парит.
— А меня парит! — Наталья повысила голос, чувствуя, как начинает дрожать подбородок. — Мне здесь жить! Мне не хочется приходить в этот бардак!
Эти слова прозвучали, как пощечина в душной комнате. Лера медленно, очень медленно отложила телефон и посмотрела на мать снизу вверх. В её глазах полыхнуло что-то злое, колючее.
— Не хочется? — переспросила она вкрадчиво, а потом взорвалась. — Не хо-чется? А зачем ты тогда рожала меня, мама? Зачем?!
Наталья опешила, сделав шаг назад.
— Лера, при чем здесь это? Я говорю о порядке...
— А я о тебе говорю! — Дочь вскочила с кровати, её лицо исказилось гримасой боли и злости. — В сорок лет решила разродиться, да? Решила, что хочешь деточку? Чтобы сейчас от каждого шага выдыхаться? Чтобы мне сейчас выносить мозг тем, что тебе не хочется жить в бардаке?
— Прекрати! — попыталась перебить Наталья, но Лера уже не слышала её.
— Рожала? Занимайся, мама! Занимайся! Вот я тут, твоё чудо в сорок лет! — Лера заметалась по комнате, её взгляд упал на полку, где среди книг сидела старая зеленая черепашка, мягкая игрушка с вытертым панцирем, ещё из детства.
Она схватила её и начала трясти со злостью.
— Ты этого хотела? Чтобы я была вечным ребенком, которым ты командуешь?
— Положи лучше на место, — тихо сказала Наталья, глядя на игрушку.
Но Лера уже подбежала к окну. Открыла. В комнату ворвался сырой вечерний воздух.
— Всё, мама! — закричала она, и в её голосе было столько отчаяния, сколько Наталья не слышала никогда. — Детство кончилось! Понятно тебе?!
И она швырнула черепашку в темноту улицы. Мягкая игрушка бесшумно исчезла за окном.
Наталья смотрела на пустые руки дочери, на распахнутое окно и не могла вымолвить ни слова.
Лера, тяжело дыша, собралась.
Она вылетела в коридор. Входная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, заставив вздрогнуть стены маленькой квартиры.
Осталась тишина. Только ветер шевелил занавеску на окне, из которого только что выбросили детство.
Наталья медленно опустилась вдоль стены. В руках у неё всё ещё были зажаты джинсы дочери. Теплые, мятые джинсы. И ей вдруг показалось, что в комнате стало нечем дышать, при полностью открытом окне.
Все части рассказа по ссылке ниже: