Анна поправила сползающую с плеча бретельку фартука и снова склонилась над тортом. Утреннее солнце било прямо в окно, и в его лучах розовый крем казался почти светящимся. Она выводила буквы медленно, с ювелирной точностью, то и дело отходя на шаг, чтобы оценить результат. На огромном шоколадном корже уже красовалось «Любимой Лизочке 10 лет!», оставалась только цифра, но именно она никак не хотела получаться ровной.
В доме пахло ванилью, свежим хлебом и фрезией — цветы для украшения стола стояли в большой хрустальной вазе и наполняли гостиную тонким, чуть сладковатым ароматом. Анна любила этот запах. Вообще она любила всё в этом доме. Просторную кухню с мраморной столешницей, большую террасу, где они с Максимом пили кофе по выходным, уютную комнату Лизы, всю в розовых тонах. Ей часто казалось, что она живёт в красивой открытке, которую сама себе нарисовала.
Подруги, конечно, завидовали. Не то чтобы открыто, но Анна чувствовала эту лёгкую кислинку в голосе, когда они спрашивали: «Как там твой Максим? Всё такой же идеальный?». Идеальный. Это слово прилипло к нему намертво. Успешный архитектор, его проекты печатали в глянцевых журналах. Любящий отец, который никогда не пропускал школьные концерты и возил дочку на балет по воскресеньям. Муж, который до сих пор, после двенадцати лет брака, мог прижать её к себе на кухне и прошептать на ухо что-то такое, от чего у неё подкашивались ноги.
Анна улыбнулась своим мыслям и потянулась за кондитерским мешком, чтобы закончить цифру. Она вспомнила, как Максим утром целовал Лизу в макушку, прежде чем они уехали. Лиза, в своем новом голубом платье, которое так шло к её глазам, смеялась и просила папу купить не просто шары, а целую охапку, чтобы можно было улететь, как в мультике про Винни-Пуха.
— Хоть на шаре, хоть на чём, — ответил тогда Максим, подмигнув Анне. — Лишь бы мама без нас не скучала.
Они уехали полчаса назад. Дорога до магазина шаров занимала минут двадцать, ещё столько же на выбор и возвращение. Значит, с минуты на минуту должны были вернуться.
Анна бросила взгляд на часы, висевшие над плитой. Половина двенадцатого. Гости приглашены к часу, так что время ещё есть. Она аккуратно вывела последний изгиб цифры «ноль» и довольно выдохнула. Получилось красиво. Торт сиял на белом блюде, как произведение искусства.
Она вытерла руки о полотенце и подошла к окну. Вдоль подъездной дорожки стояли аккуратно подстриженные туи, а за ними виднелись крыши соседних домов. Посёлок был тихим, почти деревенским, несмотря на близость к городу. Анна любила эту тишину. Она смотрела на пустую дорогу и представляла, как через несколько минут из-за поворота вынырнет знакомая серебристая машина.
Вдруг в тишине кухни резко и пронзительно зазвонил телефон. Анна вздрогнула от неожиданности. Мобильный лежал на столе, рядом с миской для теста, и его вибрация отдавалась мелкой дрожью по гладкой поверхности. На экране высветился незнакомый номер — городской, начинающийся на 49, каких она не знала.
Анна взяла трубку, ещё не чувствуя ничего, кроме лёгкого раздражения от того, что её отвлекли.
— Алло?
— Анна Сергеевна Соколова? — голос в трубке был женский, сухой и какой-то безжизненный, словно человек говорил по обязанности, без единой эмоции.
— Да, это я, — ответила Анна, машинально поправляя выбившуюся из причёски светлую прядь.
— Вас беспокоит дежурная медсестра из Первой городской клинической больницы, — голос в трубке сделал паузу, и в этой паузе Анна вдруг услышала что-то такое, отчего внутри похолодело. — Ваш муж, Соколов Максим Викторович, и ваша дочь, Соколова Елизавета Максимовна, поступили к нам двадцать минут назад. Тяжёлое дорожно-транспортное происшествие. Пьяный водитель грузовой фуры выехал на встречную полосу.
Мир схлопнулся в точку. Анна перестала дышать. Голос в трубке продолжал что-то говорить, но слова уже не складывались в предложения. Они были просто набором звуков, которые бились о стену сознания и отскакивали, не проникая внутрь. Она смотрела на торт. На розовые буквы. На идеально выведенную цифру «10». Рука, сжимающая телефон, задрожала.
— ...вы можете приехать? — долетел до неё обрывок фразы. — Приёмный покой, второе отделение реанимации.
Анна хотела что-то сказать, спросить, живы ли они, но горло перехватило спазмом. Она открыла рот и не смогла выдавить ни звука. Кондитерский мешок, который она всё ещё сжимала в другой руке, выпал из ослабевших пальцев и шлёпнулся на пол, оставив на плитке жирное розовое пятно. Телефон выскользнул из вспотевшей ладони, ударился о столешницу и упал на торт.
Анна смотрела, как огромное, красивое, выстраданное творение проседает под тяжестью чёрного прямоугольника. Крем расползался, буквы поплыли, розовый цвет смешался с шоколадным в грязную, некрасивую лужу. Торт, который она пекла с вечера, который украшала с такой любовью, был безнадёжно испорчен.
Но это было уже не важно. Ничего не было важно. Только одно: почему она стоит здесь, а они там, в больнице? Почему она не с ними? Почему она отпустила их одних?
Анна рванула с места, даже не выключив свет на кухне. Она бежала по коридору, хватала ключи, сумку, пинала подвернувшуюся под ноги Лизкину игрушку — плюшевого единорога, который жалобно пискнул, отлетев к стене. Она не помнила, как выскочила из дома, как завела машину, как вылетела с территории посёлка. В голове билась только одна мысль: «Только бы живы. Только бы живы. Господи, сделай так, чтобы они были живы».
Всю дорогу до города она не разбирала дороги, не видела светофоров, не слышала сигналов других водителей. Она просто давила на газ, вжимая педаль в пол, и молилась. Молилась так, как не молилась никогда в жизни.
Первая городская больница встретила её запахом хлорки, карболки и ещё чего-то тяжёлого, больничного, от чего мутило и кружилась голова. Анна бежала по длинным коридорам, не разбирая табличек, пока не врезалась в высокие двустворчатые двери с табличкой «Реанимация. Вход воспрещён». Она дёрнула ручку — заперто.
— Куда вы? Сюда нельзя! — перед ней выросла полная медсестра в белом халате и косынке.
— Муж... дочь... Соколовы... — выдохнула Анна, хватая ртом воздух. — Их привезли... ДТП...
Медсестра посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Ждите здесь. Я позову врача.
Анна прислонилась к стене. Ноги перестали держать. Она сползла вниз по холодной кафельной плитке и села прямо на пол, обхватив голову руками. Минуты тянулись бесконечно. Каждая секунда длилась вечность. Где-то далеко пикали аппараты, слышались торопливые шаги, приглушённые голоса.
Наконец двери распахнулись. Вышел пожилой грузный мужчина в зелёном хирургическом костюме. Лицо у него было серое, глубокие морщины залегали от крыльев носа до уголков губ, а глаза смотрели устало и тяжело.
— Анна Соколова? — спросил он негромко.
Анна вскочила, вцепилась в рукав его халата мёртвой хваткой.
— Доктор, умоляю, скажите, что они живы! — её голос сорвался на крик. — Скажите!
Врач аккуратно, но настойчиво высвободил руку.
— Ваш муж в сознании. Сработали подушки безопасности. Сотрясение мозга, перелом двух рёбер, сильные ушибы. Но его жизни ничего не угрожает, — сказал он тихо, но твёрдо.
Анна всхлипнула, и из глаз хлынули слёзы облегчения. Жив. Максим жив. Но врач не закончил. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то такое, от чего сердце снова пропустило удар.
— А дочь? — прошептала Анна, боясь услышать ответ. — Лиза? Где Лиза?
Врач тяжело вздохнул и опустил глаза.
— Девочка в критическом состоянии. Обширная внутренняя кровопотеря. Ей срочно нужно переливание крови. Группа у неё редкая — четвёртая, резус отрицательный. В нашем банке крови таких запасов нет. Времён ждать донора из других клиник тоже нет. Счёт идёт на минуты.
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Четвёртая отрицательная. У неё самой вторая положительная. Она бесполезна. Она ничем не может помочь своему ребёнку. Но вдруг вспышка молнии озарила сознание.
— У Максима! — закричала она, вновь хватая врача за рукав. — У моего мужа четвёртая отрицательная! Я точно знаю! Он сдавал кровь, когда я болела, у него редкая группа! Возьмите у него! Он отец, его кровь подойдёт!
Врач на мгновение замер, вглядываясь в её лицо, словно проверяя, не ошибается ли она. Потом коротко кивнул.
— Ждите здесь. Я проверю.
Он развернулся и быстро скрылся за дверями реанимации.
Анна без сил опустилась на холодный металлический стул, стоящий у стены. Слёзы текли по щекам, но сквозь них пробивалась слабая, отчаянная надежда. Максим спасёт её. Максим всегда всё спасал. Он спас её тогда, после родов, когда она чуть не умерла. Он выходил Лизу, не спал ночами. Он сильный, он справится. Его кровь спасёт их девочку.
Она сжала руки в кулаки и зажмурилась. Время остановилось окончательно.
Прошло сорок минут. Или сорок лет. Анна потеряла счёт времени, замерев на холодном металлическом стуле в больничном коридоре. Перед глазами всё плыло, но она не плакала. Слёзы кончились там, в машине, когда она мчалась, не разбирая дороги. Теперь внутри была только звенящая пустота и тишина, которую нарушали далёкие звуки реанимации: писк аппаратов, приглушённые голоса, торопливые шаги.
Мимо несколько раз проходили медсёстры. Одна, молоденькая, в очках с толстой оправой, остановилась рядом, поправила капельницу на стойке и бросила на Анну быстрый взгляд. В нём было что-то странное. Не просто жалость, которую Анна уже видела у первой медсестры, а какое-то напряжённое любопытство, смешанное с испугом. Девушка быстро отвернулась и ушла, даже не спросив, нужна ли помощь.
Анна проводила её взглядом и снова уставилась в белую стену. В голове крутились обрывки мыслей: Лиза, Максим, торт, единорог, отлетевший к стене, розовые буквы, расползающиеся под тяжестью телефона. Потом мысли перескочили на другое. Она вдруг отчётливо вспомнила тот день, десять лет назад. Как её везли на каталке, как кружилась голова, как было трудно дышать. А потом темнота. Она очнулась на третьи сутки в палате, вся в трубках, и первое, что увидела — Максима. Он сидел рядом, бледный, небритый, с красными от бессонницы глазами, и держал на руках маленький розовый свёрток.
— Смотри, — прошептал он тогда, улыбаясь сквозь слёзы. — Это наша дочка. Лиза.
Анна протянула руку, коснулась крошечного пальчика и заплакала от счастья. Максим поцеловал её в лоб и сказал, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что она сильная. Врачи потом говорили, что ей повезло остаться в живых. Что такие кровотечения часто заканчиваются летальным исходом. Но Анна знала: её спасла любовь. Любовь к мужу и к этой маленькой девочке, которая спала сейчас у него на руках, смешно сопя носиком.
Двери реанимации снова распахнулись, выдёргивая Анну из воспоминаний. На пороге стоял тот самый пожилой хирург. Но теперь его лицо было не просто усталым. Оно было серым, осунувшимся, а в глазах застыло такое мрачное смятение, что Анна вскочила со стула, не чувствуя ног.
— Доктор? — голос сорвался. — Ну что? Взяли кровь? Уже переливают? Где Лиза?
Хирург подошёл ближе, но не к дверям реанимации, а к ней. Он остановился в двух шагах и замялся, словно слова застревали у него в горле, не в силах прорваться наружу. Он снял очки, протёр их краем халата и снова надел. Такого Анна не видела ни в одном фильме про больницу. Врачи всегда знают, что сказать. У них есть готовые фразы для любых случаев. Но этот молчал и смотрел куда-то в сторону, мимо неё.
— Анна Сергеевна, — наконец выговорил он. Голос звучал глухо, словно из бочки. — Мы провели экспресс-анализ крови вашего мужа. Перед процедурой забора это обязательная процедура.
— И? — Анна шагнула к нему. — Что значит анализ? Какая разница? Берите и переливайте! Считайте, что я разрешила, он сам разрешит, он в сознании!
Хирург поднял на неё глаза, и в них было что-то такое, от чего Анна замерла на полуслове.
— Мы не можем взять его кровь, — тихо сказал он. — Она не подходит.
— В смысле не подходит? — Анна непонимающе моргнула. — Вы же сказали, нужна четвёртая отрицательная. У него четвёртая отрицательная. Я точно знаю. У нас даже справка дома есть, он сдавал на станции переливания пять лет назад, когда...
— Дело не в группе, — перебил её врач, и в голосе его послышались виноватые нотки. — Группа та. Резус тот. Но есть другие показатели. Система совместимости учитывает не только это. Мы провели расширенный анализ, потому что речь шла о ребёнке. И результаты...
Он запнулся. Анна смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, что он такое говорит. Какие ещё показатели? Какая совместимость? Если группа та, значит, кровь подходит. Так всегда было, так её учили.
— Я не понимаю, — прошептала она. — Объясните простыми словами. Почему вы не берёте кровь у отца, если она подходит по группе?
Врач тяжело вздохнул. Оглянулся по сторонам, словно проверяя, не слышит ли кто. Потом понизил голос до шепота:
— Анна Сергеевна, существуют генетические маркеры, которые мы проверяем в экстренных случаях при переливании детям. Чтобы исключить тяжёлые посттрансфузионные реакции. Мы сделали этот тест. И он показал полное несовпадение по целому ряду параметров. Такое несовпадение бывает только в одном случае.
— В каком? — Анна почувствовала, как холодеет внутри.
Врач посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым, как камень.
— Максим Викторович не является биологическим отцом Лизы. Совсем. Никакого генетического родства между ними нет.
Тишина в коридоре стала ватной. Анна слышала, как гулко стучит сердце, как шумит кровь в ушах. Слова врача доходили до сознания медленно, словно через толстый слой ваты. Она смотрела на него и не понимала. Совсем не понимала.
— Вы... вы ошиблись, — выдохнула она. Губы не слушались. — Вы перепутали анализы. Это не наш ребёнок? Но Лиза наша, я рожала её, я помню схватки, я...
— Я тоже так подумал сначала, — перебил врач. — Решил, что произошла ошибка, что медсёстры перепутали биоматериал. Такое бывает, хоть и редко. Чтобы исключить сомнения, мы подняли вашу медицинскую карту из архива. Карту десятилетней давности, когда вы здесь лежали с тяжёлыми родами. Там должны были остаться ваши анализы, группа крови, резус, всё такое. Мы взяли их для сравнения.
Анна молчала. Она уже не дышала.
— Ваша кровь тоже была проанализирована системой. Мы сравнили ваши генетические маркеры с маркерами девочки, — голос врача дрогнул. — Анна Сергеевна... вы тоже не являетесь биологической матерью этого ребёнка.
Коридор покачнулся. Белые стены поплыли перед глазами, яркий свет ламп вдруг стал нестерпимо резким, режущим. Анна схватилась за стену, чтобы не упасть. В ушах зазвенело, сначала тихо, потом всё громче, пока звон не превратился в оглушительный вой.
— Этого не может быть, — прошептала она чужим, не своим голосом. — Я её родила. Я помню, как мне было больно. Я помню, как закричала акушерка. Потом кровь... темнота... я очнулась, а Максим держал её на руках. Это наша дочь. Наша!
Врач молчал. Он только смотрел на неё с бесконечной усталостью и сочувствием, и в этом молчании было страшнее всяких слов.
— Где Максим? — вдруг резко спросила Анна, выпрямляясь. Голос её окреп, в нём зазвенел металл. — В какой он палате?
— Анна Сергеевна, может, не стоит сейчас... Ему нужен покой, у него сотрясение, переломы...
— В какой палате? — повторила она так, что врач не решился спорить.
— Сорок третья. Третий этаж, травматология. Но туда просто так не пройти, нужен пропуск, я провожу...
Но Анна уже не слушала. Она бежала по коридору, не разбирая дороги, толкая какие-то двери, взлетая по лестницам. Ноги несли её сами, тело работало на автомате, потому что если бы она остановилась и задумалась, то просто сошла бы с ума прямо здесь, посреди этой стерильной белизны.
Третий этаж. Длинная вереница палат. Сорок третья. Дверь была приоткрыта. Анна ворвалась внутрь, даже не постучав.
Максим лежал на высокой больничной койке. Голова забинтована, на скуле огромный фиолетовый синяк, под глазом гематома. Руки в ссадинах, на одной капельница. Услышав шаги, он открыл глаза. И в этом взгляде Анна увидела то, что мгновенно убило последнюю надежду на ошибку.
Страх. Не просто испуг человека, попавшего в аварию. А животный, дикий ужас зверя, которого загнали в угол. Максим смотрел на неё, и его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Он знал. Он уже всё знал. Или догадывался, что она пришла не просто так.
— Что ты наделал, Максим? — голос Анны сорвался на крик, пронзительный, почти истерический. — Чей это ребёнок? Где наша дочь? Где та девочка, которую я родила?
Максим зажмурился. Крепко, до боли, до дрожи в веках. Из-под ресниц выкатилась слеза, скользнула по виску, затекла под бинты. Он не открывал глаз, словно боялся увидеть её лицо.
— Максим! — закричала Анна, подбегая вплотную к койке. — Отвечай! Лиза умирает! Ей нужна кровь матери! Где её настоящая мать? Кто она? Говори!
Максим открыл глаза. В них стояли слёзы. Он смотрел на жену снизу вверх, и в этом взгляде было столько боли, столько лет молчания, столько непрожитого горя, что Анна на мгновение замерла.
— Аня... — прохрипел он. Голос сел, сорванный то ли криком на месте аварии, то ли чем-то другим. — Аня, прости меня.
— Говори! — она схватила его за плечи и тряхнула, забыв про переломы, про сотрясение, про всё на свете. — Где моя дочь?
Максим судорожно сглотнул. По щеке покатилась ещё одна слеза.
— Наша настоящая дочь... она умерла, Аня. Через два часа после родов. Сердечная недостаточность, врождённый порок. Врачи ничего не могли сделать.
Анна отшатнулась, будто её ударили. Руки разжались сами собой. Она смотрела на мужа и не верила. Не могла поверить.
— Врождённый... порок? — эхом повторила она. — Но как? У нас же все анализы были хорошие, УЗИ, скрининги, всё...
— Иногда это не видно на УЗИ, — тихо сказал Максим. — Мне так объяснили потом. Сердце остановилось через два часа. Она просто перестала дышать.
Анна медленно опустилась на стул рядом с койкой. Ноги подкосились, и она просто упала на сиденье, не в силах стоять.
— А Лиза? — прошептала она. — Откуда взялась Лиза?
Максим молчал. Он смотрел в потолок, и слёзы текли по его лицу, не переставая.
— Я был в отчаянии, Аня. Ты не представляешь. Ты была в реанимации, врачи сказали: любой стресс тебя убьёт. Сердце останавливалось два раза, почки отказывали, давление падало до нуля. Если бы ты узнала, что ребёнок умер... ты бы не выжила. Я просто сошёл бы с ума от мысли, что потеряю и дочь, и тебя.
— И что ты сделал? — голос Анны был тихим, страшным в своей тишине. — Купил ребёнка? Украл?
Максим закрыл глаза.
— Нет. Не покупал и не крал. В ту же ночь, когда... когда всё случилось, ко мне подошла женщина. Медсестра, кажется, или санитарка, я не запомнил. Она сказала, что есть девочка, которая родилась несколько часов назад. Что мать не хочет её забирать. Что она умоляет избавиться от ребёнка, найти ему других родителей, потому что сама не может и не хочет его растить. Что она готова подписать любые бумаги, лишь бы никогда не видеть эту девочку.
Анна слушала, и кровь стыла в жилах.
— И ты... ты взял?
— Я сходил с ума от горя и страха за тебя, — прошептал Максим. — Мне казалось, это знак. Судьба. Выход. Я заплатил. Много. Всем, кто был в курсе. Врачам, медсёстрам, заведующему отделением. Переписали все документы, подчистили архивы, сделали новые справки. Ты была без сознания три дня. Когда очнулась, я держал Лизу на руках. Ты даже не спросила, почему она такая крупная для новорождённой. Ты просто счастливо улыбалась.
Анна вспомнила. Действительно, Лиза родилась крупной, почти четыре килограмма, и медсёстры тогда удивлялись, как она, такая худенькая, смогла выносить богатыря. Но Анна не придала значения. Радость материнства затмила всё.
— Кто она? — спросила Анна, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Где её настоящая мать? Назови мне имя. Лиза умирает, ей нужна кровь родного человека. Кровь матери.
Максим открыл глаза. В них плескалась такая бездна отчаяния, что Анне стало страшно.
— Я не знаю, — прошептал он. — Клянусь тебе, Аня, я не знаю. Я никогда её не видел. Всё делали через посредников. Медсестру, которая подошла ко мне, звали Светлана, но это наверняка не настоящее имя. Она получила деньги и исчезла. Я даже не знаю, жива ли та женщина. Мне сказали только, что она молодая, что роды были тяжёлые, что она в ужасном состоянии и готова на всё, лишь бы избавиться от ребёнка.
Анна смотрела на него и не верила. Не могла поверить, что этот человек, с которым она прожила двенадцать лет, который казался ей самым родным и близким, мог столько лет носить в себе такую чудовищную тайну.
— Ты десять лет молчал, — прошептала она. — Десять лет я считала Лизу своей дочерью. Я любила её, растила, ночей не спала, когда болела, горшки мыла, уроки учила. И всё это время ты знал, что она чужая.
— Она не чужая! — вдруг резко сказал Максим, с трудом приподнимаясь на локтях. — Она наша, Аня! Наша по любви, по духу, по всему! Мы её вырастили, мы её родители! Кровь ничего не значит!
— Кровь ничего не значит? — Анна вскочила, глаза её горели безумным огнём. — Там, в реанимации, лежит наша девочка, которая умирает, потому что ей нужна кровь, а той крови, которая течёт в её жилах, нет ни у тебя, ни у меня! И если мы не найдём её настоящую мать, Лиза умрёт! Понимаешь? Умрёт!
Максим откинулся на подушку, обессиленный. Лицо его стало серым, под глазами залегли тени.
— Я не знаю, где искать, — прошептал он. — Прошло десять лет. Та медсестра наверняка уволилась, сменила имя, уехала. Женщина, которая родила Лизу... может, её уже нет в живых. Может, она уехала. Может, она...
Дверь палаты скрипнула. Анна обернулась. На пороге стояла та самая молоденькая медсестра в очках, которую она видела в коридоре реанимации. Девушка смотрела на них круглыми от волнения глазами и теребила край халата.
— Извините, — сказала она тихо. — Я не подслушивала, честно. Я просто... я слышала, о чём вы говорите. Про девочку, про редкую кровь, про мать. Я работаю в этом отделении уже пять лет, и я слышала разные истории. Старшие сёстры иногда рассказывают. Про то, что было давно. Про подмены. Про детей, которых отдавали.
Анна замерла. Сердце пропустило удар.
— Вы что-то знаете? — спросила она, шагнув к медсестре.
Девушка нервно сглотнула.
— Я не знаю точно. Но есть одна женщина. Она работала здесь раньше, в роддоме. Светлана Петровна. Она давно уволилась, лет девять назад. Но она до сих пор живёт в городе. Я видела её пару раз. И про неё ходили разные слухи. Что она помогала устраивать таких детей. Что брала деньги. И что однажды, лет десять назад, она получила очень крупную сумму за одно дело. Очень крупную. Все тогда удивлялись, откуда у неё такие деньги.
— Где она живёт? — голос Анны дрожал. — Вы знаете адрес?
Медсестра кивнула.
— Знаю. Моя тётя живёт с ней в одном доме. Я могу написать адрес. Но она странная. Пьёт сильно. И говорит иногда странные вещи. Про то, что однажды спасла семью. Что дала ребёнка бездетной паре. Что все её благодетелями должны звать.
Анна схватила блокнот, который лежал на тумбочке Максима, вырвала лист и сунула медсестре вместе с ручкой.
— Пишите.
Девушка дрожащей рукой вывела адрес. Анна выхватила листок, прочитала и сунула в карман куртки.
— Спасибо, — выдохнула она и рванула к двери.
— Аня! — крикнул Максим вслед. — Аня, постой! Что ты собираешься делать?
Анна обернулась на пороге. Взгляд её был твёрдым, как лёд.
— Спасать нашу дочь. Если эта женщина знает, кто настоящая мать Лизы, я заставлю её сказать. Даже если мне придётся перевернуть весь город.
Дверь за ней захлопнулась. Максим остался один, глядя в белый потолок, по которому всё ещё текли слёзы.
Анна вылетела из больницы, даже не попрощавшись. В руке она сжимала клочок бумаги с адресом, который ей дала медсестра. Ладонь вспотела, чернила немного расплылись, но цифры и название улицы всё ещё можно было разобрать. Улица Ленина, дом сорок три, квартира двенадцать. Район старых пятиэтажек на окраине города, туда ехать минут тридцать, если без пробок.
На улице стемнело. Анна не заметила, как пролетел день. Утром она украшала торт, а сейчас стояла на больничном крыльце под жёлтым фонарём, и холодный ветер трепал её волосы, выбившиеся из причёски. Она посмотрела на часы. Половина седьмого вечера. Лиза в реанимации уже почти восемь часов. Восемь часов борьбы врачей за её жизнь. Восемь часов, пока капельницы поддерживают в ней силы, но без переливания крови организм девочки медленно угасает.
Анна села в машину, руки дрожали так, что ключ никак не попадал в замок зажигания. Она ударила ладонями по рулю, выдохнула, заставила себя успокоиться. Нужно ехать. Нужно найти эту женщину. Другого пути нет.
Город плыл за окном разноцветными огнями. Анна почти не смотрела на дорогу, вела машину на автомате, вглядываясь в темноту и думая только об одном: успеет ли она. Улица Ленина нашлась быстро. Старый район, облупленные пятиэтажки, разбитые дороги, редкие фонари. Дом сорок три стоял в глубине двора, окружённый корявыми тополями. Анна припарковалась у подъезда, выскочила из машины и вбежала в тёмный подъезд, пропахший кошками и сыростью.
Квартира двенадцать находилась на третьем этаже. Анна поднялась пешком, потому что лифт не работал, кнопка была заклеена ржавой жевательной резинкой. Дверь была обита старым дерматином, из-под которого торчала вата. Звонка не было, вместо него торчал обрывок провода. Анна постучала. Сначала тихо, потом громче. За дверью долго было тихо, а потом послышалось шарканье и женский голос, хриплый и недовольный:
— Кого там несёт на ночь глядя?
— Откройте, пожалуйста! — крикнула Анна. — Мне нужна Светлана Петровна! Это очень важно!
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось опухшее лицо женщины лет пятидесяти с мутными глазами и спутанными седыми волосами. От неё разило перегаром и дешёвыми сигаретами.
— Чего надо? — буркнула женщина, разглядывая Анну с подозрением. — Какая ещё Светлана Петровна? Нет тут такой.
— Вы Светлана Петровна? — Анна вцепилась в дверь, боясь, что её сейчас закроют. — Я из больницы. Мне сказали, вы там работали раньше. В роддоме. Десять лет назад.
При упоминании роддома лицо женщины дрогнуло. В мутных глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Ничего не знаю, — быстро сказала она и попыталась захлопнуть дверь.
Но Анна не дала. Она сунула ногу в щель, рискуя, что дверь прищемит её до синяков.
— Подождите! Умоляю! — закричала она. — Моя дочь умирает! Ей нужно переливание крови, а мы не можем найти её настоящую мать! Мне сказали, вы помогали десять лет назад с одной девочкой! Пожалуйста, скажите, кто та женщина, которая родила ребёнка и отказалась от него!
Светлана Петровна замерла. Она смотрела на Анну сквозь щель, и в её взгляде боролись страх, жадность и что-то ещё, похожее на остатки человеческого сострадания.
— Сколько дашь? — спросила она наконец.
Анна растерялась. Она не думала о деньгах. Всё, что у неё было, — это сумка с кошельком и банковские карты.
— Сколько скажете, — выдохнула она. — У меня есть деньги. Снимите цепочку, я зайду и всё отдам.
Светлана Петровна поколебалась ещё секунду, потом щёлкнула цепочкой и открыла дверь. Анна вошла в маленькую захламлённую прихожую, где пахло ещё хуже, чем в подъезде. Везде валялись пустые бутылки, окурки, грязная одежда. Женщина, не глядя на неё, прошла в комнату и тяжело опустилась на продавленный диван.
— Деньги покажи, — потребовала она.
Анна достала кошелёк. Там было около десяти тысяч рублей наличными. Она выгребла всё и протянула женщине. Светлана Петровна жадно схватила купюры, пересчитала, сунула в карман халата и только после этого подняла глаза на Анну.
— Чего хочешь-то? — спросила она уже спокойнее.
— Десять лет назад, — заговорила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ночью, в роддоме, родилась девочка. Мать отказалась от неё. Вы подошли к мужчине, у которого только что умерла дочь, и предложили взять этого ребёнка. Вы всё устроили, подделали документы, получили деньги. Я хочу знать имя той женщины. Настоящей матери.
Светлана Петровна слушала, и с каждым словом лицо её становилось всё более напряжённым. Когда Анна замолчала, она отвела взгляд и уставилась в окно, за которым чернела ночь.
— Не знаю я никакого имени, — буркнула она. — Мне сказали только, что девка молоденькая, лет восемнадцать, из приезжих. Рожала тяжело, чуть не умерла. Ребёнка видеть не захотела. Сказала, забирайте куда хотите, хоть в детдом, хоть утопите, мне всё равно.
— Как её звали? — Анна шагнула ближе. — Откуда она? Может, фамилию помните?
— Не помню ничего, — отрезала Светлана Петровна. — Да и не знала. Ко мне человек приходил, договаривался. Мужчина какой-то, не ваш муж. Другой. Сказал, есть девочка, которую надо пристроить, мать отказывается, документы все сделают. Я своё дело сделала, деньги получила и забыла.
Анна почувствовала, как внутри всё обрывается. Неужели тупик? Неужели Лиза умрёт только потому, что какая-то девчонка десять лет назад не захотела смотреть на своего ребёнка?
— Подождите, — сказала она, пытаясь вспомнить хоть что-то, что могло бы помочь. — Тот мужчина, который приходил договариваться. Вы его запомнили? Как он выглядел? Может, имя?
Светлана Петровна наморщила лоб, напрягая память.
— Не помню. Давно было. Вроде молодой, лет тридцать, в очках. Одет хорошо, дорого. Не наш, не местный, видно было. Говорил тихо, вежливо. Сказал, что девка эта из хорошей семьи, но позор на неё, поэтому она и бежала рожать в чужой город. Чтобы никто не узнал.
— Из хорошей семьи? — переспросила Анна. — А город? Откуда она?
— Не сказал. Может, из Москвы, может, из Питера. Акцент не наш, но похожий. Я не запоминала. Мне деньги нужны были, а не биографии.
Анна опустилась на колченогий стул. Голова кружилась. Столько лет, столько тайн, и всё упирается в какую-то стену. Молодая девушка из хорошей семьи, которая родила и отказалась. Которая умоляла избавиться от ребёнка. Кто она? Где она сейчас? Жива ли?
— А как хоть выглядела та девушка? — спросила Анна, хватаясь за последнюю ниточку. — Может, вы её видели?
Светлана Петровна задумалась, потом нехотя кивнула.
— Видела один раз. Когда её в коридор вывели после родов, покурить. Она просилась. Врачи ругались, но разрешили, потому что она всё равно уходить собиралась. Я мимо проходила. Молоденькая, худющая, бледная, как смерть. Волосы тёмные, длинные, глаза большие, испуганные. Красивая, в общем. Только злая очень. На всех злая. На себя, на ребёнка, на жизнь.
Тёмные волосы. Большие глаза. Анна смотрела на Светлану Петровну и вдруг поняла, что в этой комнате, пропахшей перегаром и нищетой, она держит в руках единственную ниточку, которая может спасти Лизу.
— И всё? — прошептала она. — Больше ничего?
Светлана Петровна пожала плечами.
— А что ещё? Я своё дело сделала, деньги получила. Через год меня уволили, я запила, потом вообще из больницы выгнали. Сейчас вот живу как живу. А вы, я смотрю, не бедная. Муж ваш, что девочку взял, он, видать, хорошо заплатил тогда. И мне неплохо перепало. Только деньги быстро кончились, а совесть... — она махнула рукой. — Совесть я давно пропил.
Анна встала. Ноги не слушались, но нужно было идти. Нужно было возвращаться в больницу, к Лизе. Но перед уходом она спросила последнее:
— Тот мужчина, который приходил договариваться. Вы говорите, в очках, хорошо одет. Если бы вы его сейчас увидели, узнали бы?
Светлана Петровна долго молчала. Потом нехотя кивнула.
— Может, и узнала. Лицо у него было запоминающееся. Такое... правильное. Как у артиста. Только взгляд холодный, как у рыбы. Я такие лица запоминаю.
— Спасибо, — сказала Анна и положила на стол ещё пару тысяч, которые нашла в кармане куртки. — Если вспомните что-то ещё, позвоните.
Она написала на клочке бумаги свой номер и положила рядом с деньгами. Светлана Петровна проводила её долгим взглядом, но ничего не сказала.
На улице Анна прислонилась к холодной стене дома и закрыла глаза. В голове была каша. Тёмные волосы, большие глаза, молодая, злая, из хорошей семьи. Это всё, что у неё есть. И непонятный мужчина в очках, который всё устроил. Кто он? Зачем помогал? Был ли он родственником той девушки или просто нанятый человек?
В кармане зазвонил телефон. Анна вздрогнула, выхватила трубку. На экране высветился номер больницы.
— Анна Сергеевна? — голос врача был встревоженным. — Где вы? Состояние Лизы ухудшается. Нам срочно нужно принимать решение. Если донор не найдётся в ближайшие часы, мы можем не успеть.
Анна сглотнула ком в горле.
— Я ищу. Я почти нашла. Дайте мне ещё немного времени.
— Времени нет, — жёстко сказал врач. — Возвращайтесь в больницу. Нужно подписывать бумаги. Мы будем пытаться стабилизировать её другими методами, но шансов мало.
Анна отключила телефон и посмотрела на тёмные окна пятиэтажки. Где-то там, за одним из них, сидит женщина, которая знает хоть что-то. Но знает ли она достаточно, чтобы спасти Лизу?
Анна села в машину и поехала обратно в больницу. Всю дорогу она прокручивала в голове разговор со Светланой Петровной, пытаясь выудить хоть крупицу информации, которую упустила. Мужчина в очках. Холодный взгляд. Правильное лицо. Молодая девушка с тёмными волосами. Из хорошей семьи. Город не наш.
Она въехала на больничную парковку, заглушила мотор и вдруг замерла. Её осенило. Мужчина в очках. Тридцать лет. Хорошо одет. Холодный взгляд. Кто в её окружении подходит под это описание?
Она перебрала в памяти всех знакомых Максима, друзей семьи, коллег. Никто не подходил. Но вдруг всплыло другое лицо. Лицо человека, которого она видела всего один раз, много лет назад, когда они с Максимом только поженились. Друг Максима, кажется, однокурсник. Приезжал к ним в гости, когда они жили ещё в старой квартире. Тоже архитектор, кажется. Или нет, кто-то из строительного бизнеса. Анна тогда почти не обратила на него внимания, запомнила только, что он в очках и смотрит как-то странно, будто сканирует.
Анна выскочила из машины и побежала в больницу, на ходу набирая номер мужа. Максим ответил не сразу, голос был слабым.
— Максим, — выдохнула она в трубку. — У тебя был друг, много лет назад, он приезжал к нам, когда мы жили на Советской. В очках, холодный взгляд. Кто это?
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Анна уже решила, что связь оборвалась.
— Зачем тебе? — спросил Максим, и голос его дрогнул.
— Отвечай! Кто это?
Снова пауза. Потом Максим сказал тихо, почти шёпотом:
— Это Игорь. Игорь Ветров. Мой бывший партнёр. Мы вместе учились, потом он уехал в Москву, открыл своё агентство. А что?
— Он в очках? У него холодный взгляд?
— Да. Но Аня, при чём здесь...
— Он приезжал десять лет назад? Когда Лиза родилась?
Тишина в трубке стала звенящей. Анна поняла всё до того, как Максим заговорил.
— Приезжал, — выдохнул он. — За неделю до родов. Говорил, по делам, заодно навестить. Аня... ты не думаешь...
— Я думаю, что твой друг Игорь знает, кто настоящая мать Лизы, — перебила Анна. — Или он сам был тем мужчиной, который всё устроил. Где он сейчас? Как его найти?
— Я не знаю. Мы давно не общались. Кажется, он всё ещё в Москве. У него своя фирма, я могу поискать телефон...
— Ищи! — крикнула Анна. — Ищи прямо сейчас! Лиза умирает, Максим!
Она вбежала в вестибюль больницы и остановилась посреди пустого холла. Москва. Девушка из хорошей семьи, возможно, тоже из Москвы. Тот, кто всё устроил, тоже оттуда. Всё сходится. Но как найти этого Игоря сейчас, ночью? Как заставить его говорить?
Анна опустилась на скамейку и закрыла лицо руками. Она чувствовала, что правда где-то рядом, совсем близко, но у неё нет сил дотянуться до неё.
Ночь опустилась на город тяжёлым чёрным одеялом. Анна сидела на холодной скамейке в больничном холле и смотрела на телефон, который лежал перед ней на коленях. Экран то загорался, то гас, но нужного звонка всё не было. Максим искал контакты Игоря, и каждая минута ожидания растягивалась в вечность.
Мимо прошла медсестра, та самая молоденькая, что дала адрес Светланы Петровны. Увидев Анну, она остановилась, помялась и тихо спросила:
— Нашли что-нибудь?
Анна покачала головой.
— Почти. Но не до конца. Нужен ещё один человек, а я не знаю, как до него добраться.
Медсестра оглянулась по сторонам, потом присела рядом на краешек скамейки.
— Слушайте, я тут подумала. Та женщина, Светлана Петровна, она же всё время пьяная. Может, она не всё сказала, потому что не сообразила спросонья. Если хотите, я схожу к ней завтра утром, поговорю по-свойски. Иногда она протрезвеет и вспоминает такие детали, что диву даёшься.
— Завтра утром может быть поздно, — глухо ответила Анна. — Врач сказал, что у Лизы мало времени.
Медсестра вздохнула и ушла, оставив Анну в одиночестве.
Телефон наконец завибрировал. Анна схватила его, едва не выронив.
— Нашёл, — голос Максима звучал возбуждённо и испуганно одновременно. — Я нашёл его номер. Игорь Ветров, Москва, своё архитектурное бюро. Я продиктую.
Анна вскочила, лихорадочно записывая цифры на обрывке бумаги.
— Всё, я звоню, — сказала она и сбросила вызов.
Пальцы дрожали, когда она набирала номер. Длинные гудки тянулись бесконечно. Наконец в трубке щёлкнуло и раздался мужской голос, сонный и недовольный:
— Алло? Кто это в час ночи?
— Игорь Ветров? — выдохнула Анна. — Вы меня не знаете, я жена Максима Соколова, Анна. Простите, что так поздно, но дело не терпит отлагательств.
В трубке повисла тишина. Такая напряжённая, что Анна физически ощутила, как на том конце провода человек замер, перестав дышать.
— Анна? — переспросил Игорь, и голос его изменился, стал осторожным. — Слушай, а который час? Что случилось?
— Моя дочь умирает. Лиза. Ей нужно срочное переливание крови, редкая группа, а мы не можем найти её настоящую мать. Я знаю, что десять лет назад вы приезжали к нам и помогали устроить всё с ребёнком. Вы знаете, кто та женщина? Умоляю, скажите!
Снова тишина. Долгая, тягучая, как патока.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — наконец произнёс Игорь, но голос его дрогнул. — Никому я не помогал. Максим мой друг, но я ничего не знаю про вашего ребёнка.
— Знаете! — закричала Анна, не сдерживаясь. — Светлана Петровна, бывшая медсестра, описала вас! Тридцать лет, очки, холодный взгляд, хорошо одет! Вы приезжали в город за неделю до родов и всё устроили! Говорите правду, иначе Лиза умрёт!
В трубке послышалось тяжёлое дыхание. Потом Игорь заговорил, и голос его был тихим, почти неслышным:
— Где вы сейчас?
— В больнице, в нашем городе.
— Ждите. Я выезжаю. Буду через четыре часа.
Связь оборвалась. Анна смотрела на погасший экран и не верила своему счастью. Он едет. Значит, он что-то знает. Значит, есть надежда.
Четыре часа. Четыре часа ада, когда каждая минута может стать последней. Анна поднялась на третий этаж, в палату к Максиму. Он лежал с закрытыми глазами, но когда услышал шаги, открыл их.
— Ну что? — спросил он хрипло.
— Едет, — ответила Анна, опускаясь на стул. — Сказал, будет через четыре часа.
Максим закрыл глаза и отвернулся к стене. Анна смотрела на его затылок, на бинты, на торчащие из-под них тёмные волосы, и думала о том, что этот человек, которого она любила двенадцать лет, стал для неё чужим. Она не знала, сможет ли простить его когда-нибудь. Но сейчас это было неважно. Сейчас важно было только одно — спасти Лизу.
Она вышла в коридор и направилась к реанимации. Двери были закрыты, за ними шла борьба за жизнь её девочки. Анна прислонилась лбом к холодному металлу и зашептала:
— Держись, малышка. Скоро приедет человек, который знает правду. Скоро мы найдём твою маму. Только держись.
Время тянулось невыносимо медленно. Анна ходила по коридору туда-сюда, считала шаги, смотрела на часы каждые пять минут. В три часа ночи она спустилась вниз, купила в автомате остывший кофе в пластиковом стаканчике, но сделать глоток не смогла — тошнота подступала к горлу.
В половине пятого утра в холле раздались шаги. Анна вскочила. К ней шёл высокий мужчина в дорогом пальто, с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Он был в очках, и взгляд его действительно был холодным, как лёд.
— Анна? — спросил он, останавливаясь в двух шагах.
— Да, — выдохнула она. — Где она? Где мать Лизы?
Игорь оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто.
— Нам нужно поговорить. Там, где никто не услышит.
Они вышли на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие, Анна поёжилась. Игорь закурил, хотя раньше она не замечала за ним такой привычки. Руки у него дрожали.
— Я всё расскажу, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Только пообещайте мне одну вещь.
— Какую? — насторожилась Анна.
— Что вы не будете её искать. Не будете пытаться с ней встретиться. Она не хочет этого. И никогда не хотела.
— Кого? — Анна схватила его за рукав. — Говорите уже!
Игорь глубоко затянулся, выдохнул дым в чёрное небо и медленно произнёс:
— Ту девушку звали Алиса. Алиса Ветрова. Моя младшая сестра.
Анна отшатнулась, будто её ударили. Она смотрела на Игоря и не верила своим ушам.
— Сестра? — переспросила она. — Ваша сестра?
— Да, — кивнул Игорь. — Ей было восемнадцать. Она училась в университете, встречалась с парнем, всё было хорошо. А потом оказалось, что она беременна. Парень, узнав об этом, просто исчез. Сбежал, бросил её. Алиса осталась одна. Наши родители... они очень строгие. Для них беременность дочери в восемнадцать лет без мужа была позором, который нельзя смыть. Они выгнали её из дома. Сказали, что не хотят её знать, что она опозорила фамилию. Представляете? Родная дочь, восемнадцать лет, беременная, а они выгоняют её на улицу.
Анна слушала, и сердце её сжималось от боли за ту незнакомую девушку.
— Что было дальше? — прошептала она.
— Алиса приехала ко мне. Я жил в Москве, у меня была своя квартира, работа. Я приютил её, думал, что всё образуется. Но она была в жуткой депрессии. Она не хотела ребёнка. Совсем. Говорила, что этот ребёнок разрушил её жизнь, что она ненавидит его ещё до рождения. Я уговаривал её, водил к психологам, но ничего не помогало. Чем ближе были роды, тем страшнее она становилась. Она говорила, что убьёт себя, если придётся растить этого ребёнка. Что не сможет смотреть на него, потому что он будет напоминать о том, кто её бросил.
Игорь затушил сигарету и сразу закурил новую.
— Роды были тяжёлыми. Алиса чуть не умерла. Когда ей показали девочку, она отвернулась и сказала: «Забери. Сделай что хочешь. Отдай в детдом, утопи, продай. Только чтобы я никогда её не видела». Я пытался её переубедить, но она была непреклонна. Тогда я вспомнил про Максима. Мы учились вместе, я знал, что у вас проблемы, что ты после родов в реанимации и ваш ребёнок умер. Я подумал: вот оно, решение. И Алисе хорошо, и вам хорошо. Я приехал, нашёл Максима, предложил. Он согласился. Я всё устроил, заплатил кому надо, чтобы замять историю. И Алиса уехала. В другую страну, кажется. Сказала, что хочет начать новую жизнь, забыть всё, как страшный сон.
Анна стояла, оглушённая. Перед глазами всё плыло.
— Где она сейчас? — спросила она. — Алиса. Где она?
Игорь покачал головой.
— Я не знаю. Честно. После того случая мы почти не общались. Она звонила пару раз, говорила, что у неё всё хорошо, что она работает, живёт в Европе. Потом перестала выходить на связь. Я пытался искать, но безуспешно. Может, она сменила имя, может, специально скрывается. Она не хотела, чтобы кто-то из прошлого нашёл её.
— Но Лиза умирает! — закричала Анна. — Ей нужна её кровь! Кровь матери! Если Алиса не найдётся, наша дочь погибнет!
Игорь смотрел на неё, и в его холодных глазах вдруг появилась боль.
— Я понимаю. Но я правда не знаю, где она. И даже если бы знал, она ни за что не согласилась бы помочь. Она ненавидела этого ребёнка. Она хотела забыть, что он вообще существует.
Анна схватилась за голову. Всё рухнуло. Последняя надежда рассыпалась в прах. Она уже открыла рот, чтобы закричать от отчаяния, как вдруг дверь больницы распахнулась и на пороге появилась та самая молоденькая медсестра. Она была бледная, запыхавшаяся, в руках держала какой-то конверт.
— Анна Сергеевна! — закричала она. — Я сходила к Светлане Петровне! Она протрезвела и вспомнила! Она вспомнила, что та девушка, мать, оставила письмо! Сказала, что если когда-нибудь ребёнок захочет узнать правду, отдать это письмо! Светлана Петровна хранила его все десять лет!
Анна бросилась к медсестре, выхватила конверт. Он был пожелтевший, засаленный, но не распечатанный. На нём дрожащим почерком было выведено всего одно слово: «Доченьке».
Руки Анны тряслись так, что она не могла открыть конверт. Игорь подошёл, забрал у неё письмо, аккуратно надорвал край и протянул обратно.
— Читайте, — тихо сказал он.
Анна развернула сложенный вчетверо листок, исписанный мелким, нервным почерком.
«Прости меня, если сможешь. Я не хотела тебя рожать. Ты появилась не вовремя и не от того человека. Ты сломала мне жизнь, но это не твоя вина. Я не могу быть твоей матерью, потому что каждый раз, глядя на тебя, я буду видеть его и тот кошмар, через который прошла. Я уезжаю навсегда. Не ищи меня. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь, обратись к моей матери. Твоей бабушке. Она живёт в Москве, на Преображенской улице, дом семь, квартира двадцать. Она не знает о тебе. Я не сказала ей, что родила. Но она добрая. Она не выгонит. Она единственная, кто меня не предал, пока отец не заставил её отвернуться от меня. Я оставляю тебе её адрес. Решай сама. Алиса».
Анна дочитала и подняла глаза на Игоря. Тот стоял бледный, как мел.
— Преображенская улица, — прошептал он. — Это же... это же родительский дом. Наших родителей. Мама до сих пор там живёт. Отец умер три года назад. Значит, Алиса всё-таки... она не сказала матери, но оставила адрес...
— Ваша мать, — выдохнула Анна. — Она бабушка Лизы. У неё та же кровь, что у Алисы. Та же группа. Четвёртая отрицательная.
Игорь посмотрел на неё, и в глазах его впервые появилась надежда.
— Да, — сказал он. — У мамы такая же. Она сможет помочь.
Анна схватила его за руку.
— Звоните ей! Немедленно! Скажите, чтобы ехала сюда! Мы успеем?
Игорь уже доставал телефон. Он набрал номер, прижал трубку к уху и замер. Прошли секунды, которые длились вечность.
— Мама, — заговорил он, и голос его дрогнул. — Мама, прости, что так рано. Слушай меня внимательно. Ты должна срочно приехать в больницу. В наш город. Я пришлю за тобой машину. Это вопрос жизни и смерти твоей внучки.
Он замолчал, слушая ответ. Потом добавил:
— Да, у тебя есть внучка. Дочь Алисы. Ей десять лет. И она умирает. Ей нужна твоя кровь. Прямо сейчас. Собирайся, я всё объясню по дороге.
Он сбросил вызов и посмотрел на Анну.
— Она едет. Будет через три часа.
Анна закрыла глаза и без сил опустилась на холодные ступеньки больничного крыльца. Три часа. Ещё три часа ада. Но теперь появилась надежда. Настоящая, живая надежда.
Из дверей реанимации вышел тот самый пожилой хирург. Увидев Анну, он направился к ней.
— Анна Сергеевна, положение стабилизировалось, но ненадолго. У нас есть максимум пять-шесть часов. Потом будет поздно. Вы нашли донора?
— Да, — твёрдо сказала Анна, глядя ему в глаза. — Бабушка Лизы едет. У неё та же кровь. Она будет здесь через три часа.
Врач кивнул и ушёл. А Анна осталась сидеть на холодных ступеньках, глядя в светлеющее небо. Скоро наступит утро. Скоро решится судьба её девочки.
Рассвет разлился над городом бледно-розовым светом, но Анна не замечала красоты утра. Она сидела на тех же ступеньках больничного крыльца, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на пустую дорогу. Игорь стоял рядом, прислонившись к стене, и курил одну сигарету за другой. Они молчали. Все слова уже были сказаны.
Прошло два с половиной часа с того звонка. В реанимации боролись за жизнь Лизы, и каждый раз, когда двери открывались, Анна вздрагивала, ожидая самого страшного. Но врачи пока справлялись. Время ещё было.
Ровно в семь утра на дороге показалась серебристая иномарка. Машина подъехала к крыльцу и остановилась. Из неё вышла женщина. На вид ей было лет шестьдесят, может, чуть больше. Седые волосы аккуратно уложены, тёмное пальто, в руках небольшая сумка. Лицо бледное, встревоженное, но в нём угадывались те же черты, что и у Игоря: правильные линии, высокие скулы, только взгляд был не холодный, а полный тревоги и боли.
— Мама, — Игорь шагнул к ней и обнял. Женщина прижалась к сыну на секунду, а потом отстранилась и посмотрела на Анну.
— Это вы? — спросила она тихо. — Та женщина, которая растила мою внучку?
Анна встала, ноги не слушались, но она нашла в себе силы кивнуть.
— Да. Я Анна. Спасибо, что приехали.
Женщина подошла ближе, вглядываясь в её лицо. В глазах у неё стояли слёзы.
— Я не знала, — прошептала она. — Игорь сказал мне только по дороге. Алиса... моя девочка... она родила и ничего не сказала. Я думала, она уехала учиться, потом работать. Она звонила редко, я не знала, где она, что с ней. А она, оказывается, всё это время носила в себе такой секрет.
— Вы сможете помочь? — спросила Анна, боясь, что женщина откажется. — Ваша кровь нужна Лизе. Прямо сейчас.
— Конечно, — твёрдо ответила женщина. — Ведите меня. Где здесь сдавать кровь?
Анна схватила её за руку и потащила в больницу. Игорь остался на улице, докуривать очередную сигарету.
В холле их уже ждала та самая медсестра, которая принесла письмо. Увидев женщину, она понимающе кивнула и быстро повела их в отделение переливания крови. Там уже всё было готово. Врачи, словно только и ждали этого момента, мгновенно подключили женщину к аппаратам, взяли кровь на экспресс-анализ.
— Совпадение полное, — сказал лаборант через несколько минут. — Группа четвёртая отрицательная, все показатели идеально подходят. Можно начинать переливание.
Анна выдохнула. Впервые за последние сутки она позволила себе выдохнуть. Женщина, которую звали Елена Ивановна, сидела в кресле с иглой в вене и смотрела, как её кровь наполняет пластиковый мешок.
— Как она? — тихо спросила Елена Ивановна. — Девочка. Какая она?
Анна села рядом и взяла её за руку.
— Она красивая. Волосы тёмные, как у вас, глаза большие, серые. Добрая, умная. Учится хорошо, любит балет и рисовать. Мечтает о собаке. Мы хотели подарить ей щенка на десятилетие, но не успели.
— Десять лет, — прошептала Елена Ивановна. — Ей уже десять. А я даже не знала, что она существует. Алиса... зачем она так?
— Она была напугана, — мягко сказала Анна. — Ей было всего восемнадцать. Она не справилась.
— Я должна была быть рядом, — по щеке Елены Ивановны покатилась слеза. — Я должна была защитить её. Но отец... он был жёстким. Он сказал, что если она уйдёт, то мы её знать не знаем. Я подчинилась. Я всю жизнь подчинялась. И теперь у меня есть внучка, о которой я не знала, и дочь, которая потеряна для меня навсегда.
Анна сжала её руку.
— Лиза не потеряна. Она здесь. И если вы хотите, вы можете быть её бабушкой. Настоящей.
Елена Ивановна подняла на неё глаза, полные благодарности и боли.
— А вы? Вы позволите?
— Лиза — моя дочь, — твёрдо сказала Анна. — Я растила её десять лет, я люблю её больше жизни. И я никому не отдам своё место матери. Но бабушек много не бывает. Если Лиза захочет, если вы захотите, я не буду против.
Мешок наполнился. Медсестра аккуратно отсоединила систему, прижала ватку к локтевому сгибу Елены Ивановны.
— Кровь уже несут в реанимацию, — сказала она. — Сейчас начнут переливание. Доктор сказал, шансы высокие.
Анна встала.
— Я пойду туда. Буду ждать.
Она вышла в коридор и почти бегом направилась к реанимации. Двери были закрыты. Она прислонилась к стене рядом и замерла. Игорь подошёл, встал рядом. Елена Ивановна тоже пришла, поддерживаемая сыном. Они ждали втроём.
Минуты тянулись бесконечно. Анна смотрела на часы, но стрелки, казалось, застыли. Прошло полчаса. Сорок минут. Час.
Наконец двери распахнулись. Вышел тот самый пожилой хирург. Лицо его было измождённым, но на губах играла слабая улыбка.
— Всё хорошо, — сказал он негромко. — Переливание прошло успешно. Организм девочки принял кровь. Состояние стабилизировалось, угрозы жизни больше нет. Она будет жить.
Анна вскрикнула и закрыла лицо руками. Слёзы хлынули из глаз, она зарыдала в голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Елена Ивановна обняла её, и они стояли вдвоём, плача и не в силах вымолвить ни слова.
Игорь отошёл в сторону и курил, глядя в окно. Он тоже вытирал глаза, хотя старался делать это незаметно.
— Можно к ней? — спросила Анна, когда смогла говорить.
— Пока нет, — ответил врач. — Она спит, организм восстанавливается. Часа через два можно будет зайти на несколько минут. Только близким.
— Я её мать, — сказала Анна.
Врач кивнул и ушёл.
Анна повернулась к Елене Ивановне.
— Спасибо. Если бы не вы...
— Не благодарите, — перебила та. — Это мой долг. Я только жалею, что не узнала раньше. Что не помогла своей дочери тогда. Но теперь у меня есть шанс быть рядом с внучкой.
Они спустились в холл, сели на скамейку. Анна вдруг вспомнила о Максиме. Она посмотрела на часы. Прошло уже больше двенадцати часов с того момента, как она была в его палате. Надо было сказать ему, что Лиза спасена.
— Я схожу к мужу, — сказала она, вставая. — Он должен знать.
Елена Ивановна кивнула. Анна поднялась на третий этаж. В палате Максима было тихо. Он лежал с закрытыми глазами, но когда она вошла, сразу открыл их.
— Ну что? — спросил он хрипло.
— Лиза будет жить, — сказала Анна. — Нашлась бабушка. Мать той девушки. Она приехала, сдала кровь. Всё хорошо.
Максим закрыл глаза, и по щеке его покатилась слеза.
— Слава богу, — прошептал он. — Слава богу.
Анна села на стул. Смотрела на него и не знала, что сказать. Всё, что было между ними, всё, что она чувствовала к этому человеку, смешалось в один большой ком, который невозможно было распутать.
— Я не знаю, как нам жить дальше, — тихо сказала она. — Ты врал мне десять лет. Каждый день. Каждую минуту.
— Я хотел как лучше, — прошептал Максим, не открывая глаз.
— Ты хотел как лучше для себя, — горько сказала Анна. — Чтобы я не умерла, чтобы тебе не было больно. Ты не дал мне выбора. Ты решил за меня. И теперь Лиза... она не моя дочь по крови. Но она моя. И я никогда не перестану её любить. Но смогу ли я когда-нибудь смотреть на тебя без этой лжи между нами?
Максим молчал. Он только плакал, размазывая слёзы по бледным щекам.
— Я уйду, — наконец сказал он. — Когда встану на ноги, я уйду. Выпишусь и уеду. Не буду вам мешать.
Анна покачала головой.
— Не надо ничего решать сейчас. Сейчас главное — Лиза. А с нами... посмотрим.
Она встала и вышла из палаты, оставив его одного.
Внизу её ждали Елена Ивановна и Игорь. Анна села рядом, и они молчали, думая каждый о своём.
Через два часа медсестра позвала Анну в реанимацию. Лиза лежала в отдельном боксе, бледная, с капельницами и датчиками, но дышала ровно и спокойно. Анна подошла, села на стул рядом с койкой и взяла тёплую маленькую ладошку в свои руки.
— Здравствуй, моя девочка, — прошептала она. — Ты такая молодец. Ты справилась. Я тебя очень люблю.
Лиза не открывала глаз, но её пальцы чуть сжали руку матери в ответ.
Анна сидела так долго, глядя на дочь, и постепенно в душе у неё наступало спокойствие. Всё самое страшное осталось позади. Впереди была жизнь. Другая, не такая, как раньше. Но с Лизой. А это главное.
В дверях бокса показалась Елена Ивановна. Она стояла и смотрела на внучку, не решаясь войти. Анна обернулась и поманила её рукой.
— Идите, — тихо сказала она. — Познакомьтесь.
Елена Ивановна вошла, неслышно ступая, и остановилась у койки. Она смотрела на спящую девочку, и по лицу её текли слёзы.
— Вылитая Алиса, — прошептала она. — Такая же. Те же волосы, те же ресницы. Господи, какая же она красивая.
Анна подвинулась, уступая место. Елена Ивановна села и осторожно погладила Лизу по руке.
— Здравствуй, внученька, — тихо сказала она. — Прости меня, что я не знала о тебе. Теперь я буду рядом. Обещаю.
Лиза пошевелилась, что-то прошептала во сне и снова затихла.
Анна смотрела на них и думала о том, что семья — это не только кровь. Это любовь, забота, годы, прожитые вместе. Лиза была её дочерью. Всегда ею будет. А теперь у Лизы появилась ещё и бабушка. И кто знает, может, когда-нибудь они найдут и Алису. Или не найдут. Но это уже не важно.
Из больничного окна лился яркий утренний свет. Начинался новый день.