Она вошла без звонка. Я услышала щелчок замка — того самого, который мы с Димой меняли в прошлом году, потому что старый заедал, — и голос свекрови в прихожей:
— Дима, ты дома? Я суп принесла.
Я стояла на кухне, держа в руках половник над кастрюлей с моим собственным борщом. Половник завис в воздухе. Дима вышел из комнаты, увидел мать — и его лицо приняло то самое выражение, которое я научилась распознавать за три года брака. Виноватое, просящее, детское.
— Мам, ты бы предупредила...
— Зачем предупреждать? — Галина Петровна прошла на кухню, не снимая туфель. По паркету остались мокрые следы — на улице моросил дождь. — Я же не чужая. Дима, ты похудел, я вижу. Наташа, наверное, опять не кормит тебя нормально.
Я поставила половник на стол. Медленно, чтобы не уронить.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Дима ужинает каждый день, не волнуйтесь.
— Ужинает чем? — она открыла холодильник, не спрашивая разрешения. — Вот. Йогурты, овощи какие-то. Мужчине нужно мясо, борщ настоящий, а не эти салатики.
Дима стоял у двери. Молчал. Я посмотрела на него — давай, скажи что-нибудь, защити хоть раз. Он отвел взгляд.
— Галина Петровна, — я взяла себя в руки, — мы договаривались, что вы будете предупреждать о визитах. Вы же помните?
Она выпрямилась, закрыла холодильник. На её лице появилась та самая улыбка — натянутая, холодная.
— Наташенька, милая. Я мать Димы. Я имею право навестить сына, когда захочу. — Она достала из сумки связку ключей, положила на стол. — Кстати, Дима обещал сделать мне дубликат от новых замков. Ты же не против?
Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Мы меняли замки специально. После того случая, когда свекровь пришла в восемь утра субботы и застала нас спящими. Устроила скандал — мол, до обеда в кровати, молодёжь распустилась. Дима тогда пообещал, что поговорит с ней, объяснит границы. Поговорил ли? Судя по всему, нет.
— Дима, — я повернулась к мужу, — ты делал дубликат?
Он поёрзал на месте.
— Мам просила... Ну, на случай, если что-то случится, понимаешь...
— Если что-то случится, — я говорила медленно, по слогам, — то есть скорая, есть управляющая компания. Но это наша квартира, Дима. Наша.
— Моего сына квартира, — Галина Петровна взяла чашку с сушилки, налила себе чай из чайника. Моего чайника, из моей чашки. — Я вложила в него всю жизнь. Учила, растила одна, без отца. Он мне всем обязан. И эта квартира — тоже моя заслуга. Или ты забыла, Наташа, кто дал первоначальный взнос на ипотеку?
Я не забыла. Триста тысяч рублей четыре года назад. Мы с Димой отдали их через полгода после свадьбы, я помнила каждую копейку, которую мы откладывали. Но Галина Петровна об этом не любила вспоминать.
— Мы вернули деньги, — сказала я.
— Деньги вернули, — она отпила чай, поморщилась — видимо, без сахара, — а долг? Долг перед матерью не возвращается деньгами, Наташенька. Так что давай ключи. Дима, скажи ей.
Я смотрела на мужа. Он стоял, опустив плечи, и молчал. И в этом молчании было всё. Все три года, когда я пыталась объяснить, что нельзя звонить нам в одиннадцать вечера с вопросом «что вы едите на ужин». Все разговоры, когда он кивал, соглашался — и ничего не менялось. Все праздники, когда Галина Петровна появлялась без приглашения и оставалась до ночи, рассказывая, как Дима в детстве был послушным, не то что теперь.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»? — свекровь поставила чашку.
— Ключей не будет. — Я взяла свою сумку с подоконника, достала телефон. — И вам нужно уйти. Сейчас.
— Ты с ума сошла? — Галина Петровна шагнула ко мне. — Дима, ты слышишь, что она говорит? Своей свекрови!
Дима наконец пошевелился.
— Наташ, ну зачем ты так... Мам просто волнуется...
— Волнуется, — повторила я. — Дима, твоя мама только что сказала, что это её квартира. Что ты ей всем обязан. И ты молчишь. Опять молчишь.
— Я не молчу, я просто... — он провёл рукой по лицу. — Можно же как-то договориться...
— Договориться можно было три года назад. Год назад. Месяц назад. — Я чувствовала, как голос становится ровным, холодным. Странное спокойствие разливалось внутри. — Но ты каждый раз выбирал молчать.
— Потому что ты не понимаешь! — он вдруг повысил голос. — Она одна меня растила! Отец ушёл, когда мне было пять! Ей было тяжело!
— Мне тоже тяжело, — сказала я. — Но ты этого не замечаешь.
Галина Петровна схватила сумку.
— Дима, собирайся. Пойдём ко мне. Здесь тебе не рады, я вижу.
Я ждала, что он скажет «нет». Что останется. Что наконец выберет меня, нас, эту квартиру с паркетом и новыми замками, нашу жизнь.
Он посмотрел на мать. Потом на меня. И пошёл в комнату за курткой.
Что-то оборвалось внутри — тихо, почти без боли. Как нитка, которую слишком долго тянули.
— Уходите оба, — сказала я. — И ключи оставь на столе, Дима.
Он вернулся с курткой. Положил связку рядом с чашкой матери.
— Наташ, я завтра приду, мы поговорим...
— Не приходи, — я открыла дверь. — Поговорим через адвоката.
Галина Петровна прошла мимо первой, гордо подняв голову. Дима задержался на пороге.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает.
Когда дверь закрылась, я прислонилась к ней спиной, съехала на пол. Села прямо в прихожей, на паркет с мокрыми следами от чужих туфель. Борщ на кухне остывал. Телефон лежал рядом — я так и не позвонила никому, не успела.
Надо было встать, вытереть пол, доесть ужин. Но я сидела и смотрела на входную дверь с новым замком, для которого теперь существовал только один ключ.
Через два дня Дима прислал сообщение: «Мама извиняется. Можем встретиться?»
Я не ответила. Через неделю он написал снова: «Я понял, что был не прав. Давай попробуем ещё раз».
Я набрала номер адвоката.
Квартиру мы делили три месяца. Я настояла, чтобы мне выплатили половину — несмотря на то, что первоначальный взнос когда-то дала его мать. Деньги мы вернули, документы это подтверждали.
Дима подписал всё без споров. Может, устал. Может, Галина Петровна наконец отпустила. Или он просто понял, что некоторые вещи нельзя склеить обратно.
Я сняла однокомнатную квартиру на другом конце города. Маленькую, со скрипучим полом и старой плитой. Но там был замок, ключ от которого был только у меня. И никто не входил без звонка.
Иногда по вечерам я варила борщ — тот самый, который не успела доесть в тот день. Ставила одну тарелку на стол. Ела медленно, глядя в окно.
Это была моя тарелка. Мой борщ. Моя тишина.
И, как ни странно, мне было хорошо.