Я смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. Максим звонил уже третий раз за утро. Мой сын, который обычно едва находил время на короткое «привет, мам», теперь разрывал мне телефон в восемь утра субботы.
— Мама, вы там совсем обалдели? — его голос дрожал от ярости. — Соседи Петровы вчера полицию вызывали! Полицию, ты понимаешь?
Я сжала в руке чашку с остывшим чаем. Рядом, на веранде, моя сестра Людка сосредоточенно перебирала какие-то коробки, напевая себе под нос. Из открытой двери тянуло странным химическим запахом — это племянник Вовка опять что-то мастерил в бывшей летней кухне.
— Максим, мы просто...
— Просто что? Просто превратили нашу дачу в свинарник? — он не давал вставить слово. — Я вчера с Петровым встретился в городе. Знаешь, что он мне сказал? Что у вас там теперь какое-то производство! Что весь участок завален хламом! Что по ночам грохот стоит!
Я посмотрела в окно. Наш участок действительно выглядел... необычно. Вдоль забора стояли аккуратные ряды деревянных ящиков — Людка разводила перепелов. Возле сарая громоздились какие-то металлические конструкции — Вовка делал теплицы на заказ. На крыльце сушились связки трав — моя подруга Тамара увлеклась фитотерапией и использовала дачу как базу.
Началось всё три месяца назад, когда Людка потеряла работу. Ей было пятьдесят два, на новую брали неохотно. Она приехала ко мне вся в слезах, с одной сумкой вещей.
— Неделю поживу, Галь, пока не найду что-нибудь, — пообещала она тогда.
Через неделю подтянулся Вовка. Его съехали с квартиры — не справился с арендой после того, как заказов на сварочные работы стало меньше. Потом Тамара — у неё с дочерью случился грандиозный скандал, и семьдесятилетняя подруга гордо заявила, что лучше на даче, чем в атмосфере вечных упрёков.
— Максим, они мои родные, — я старалась говорить спокойно. — Им некуда идти.
— У них есть свои дома! Свои квартиры!
— Вовка потерял квартиру. Людке не на что снимать жильё. А Тамара...
— При чём тут Тамара? Это вообще не родственница! — голос Максима сорвался на крик. — Мама, это моя дача! Я её купил! Я плачу налоги! Я...
Он замолчал. Мы оба знали, что это неправда. Дачу купила я — на деньги от продажи маминой квартиры. Оформила на Максима, потому что он тогда женился, и мне казалось правильным, что у молодой семьи должна быть загородная недвижимость. Сама я довольствовалась однушкой в панельке на окраине.
— Максим, я понимаю, что тебе неудобно перед соседями...
— Неудобно? — он засмеялся горько. — Мама, меня в лицо не узнают, когда я приезжаю! Потому что я не приезжаю! Потому что там невозможно находиться!
Я вспомнила его последний визит месяц назад. Максим приехал с Викой и дочкой Машей. Они пробыли ровно два часа. Вика морщилась от запаха птичника, Маша ныла, что скучно, Максим ходил по участку с каменным лицом, натыкаясь взглядом на новые постройки, инструменты, клетки.
— Вы тут что, коммуну устроили? — спросил он тогда.
Людка как раз возвращалась с рынка, довольная — продала три десятка яиц. Вовка приволок очередную партию металлолома. Тамара заваривала травяной сбор для соседки с другой улицы, которая платила ей за это триста рублей.
— Мы просто помогаем друг другу, — ответила я.
Максим тогда ничего не сказал. Просто собрал семью и уехал, даже не попрощавшись нормально.
А теперь вот звонит и орёт.
— Мама, я приеду сегодня. И мы всё это закончим, — голос его стал жёстким. — Людка пусть ищет работу по-настоящему, а не играет в птицеферму. Вовка пусть арендует нормальный цех, если хочет заниматься теплицами. А твоя Тамара вообще пусть мирится с дочерью.
— Максим...
— Всё, мам. Я через три часа буду.
Он отключился. Я так и стояла с телефоном в руке, глядя в окно. Людка вышла из птичника с ведром корма. Лицо у неё было спокойное, даже счастливое — впервые за много лет. На прошлой неделе она призналась мне, что зарабатывает уже почти столько же, сколько получала на старой работе. И главное — она просыпалась по утрам без тоски.
Вовка в это время возился с новой конструкцией. У него появились заказчики — дачники из соседних посёлков. Небольшие деньги, но стабильные. Он даже начал откладывать на аренду мастерской в городе.
Тамара сидела на крыльце и что-то записывала в тетрадь. Её травяные сборы начали пользоваться спросом — сарафанное радио работало лучше любой рекламы. Пожилая женщина впервые за долгие годы чувствовала себя нужной.
Я налила себе свежего чая и вышла на веранду.
— Максим приезжает, — сказала я.
Людка замерла с ведром в руках. Вовка выпрямился, вытирая руки о рабочий комбинезон. Тамара подняла голову.
— Сейчас? — Людка осторожно поставила ведро на землю.
— Через три часа.
Мы молчали. Где-то в соседнем огороде кто-то косил траву — монотонный звук триммера заполнял паузу. Пахло свежескошенной травой и птичником, и я вдруг поняла, что за эти месяцы привыкла к этому запаху. Он стал для меня запахом дома.
— Я соберу вещи, — тихо сказала Людка.
— И я уберу металл, — Вовка посмотрел на свои конструкции. — Найду где-то место для мастерской.
Тамара ничего не сказала, только крепче сжала свою тетрадь.
Я пила чай и думала о том, что Максим прав. Это его дача — по документам. Это его право решать, кто здесь живёт. Это его соседи, перед которыми неудобно. Я всегда учила его отвечать за свою собственность, за свои решения.
Но я думала и о другом. О том, как Людка по вечерам сидит на крыльце и рассказывает о каждой своей перепёлке — какая несётся лучше, какая характерная. О том, как Вовка впервые за много лет не ходит с потухшими глазами, а горит идеями. О том, как Тамара научила меня различать травы и теперь мы вместе гуляем по лесу, собирая душицу и зверобой.
Я думала о своей однушке в панельке, где я прожила десять лет после смерти мужа. О тишине, которая там стояла. О том, как я просыпалась по утрам и не знала, зачем вставать.
Здесь, на даче, среди этого кажущегося хаоса, я впервые за долгие годы чувствовала себя живой.
Максим приехал ровно через три часа. Припарковал свою новую иномарку подальше от Вовкиных металлических конструкций. Вышел, оглядел участок. Лицо его было непроницаемым.
Мы все вышли встречать его. Людка, Вовка, Тамара, я. Стояли молча и ждали.
— Привет, — сказал Максим.
— Привет, — ответила я.
Он прошёлся по участку. Заглянул в птичник, в мастерскую, на крыльцо, где сушились травы. Ничего не сказал. Вернулся к нам.
— Петров жаловался на шум по ночам, — сказал он наконец. — Вовка, это ты работаешь сваркой после одиннадцати?
— Бывает, — Вовка потупился. — Стараюсь днём, но не всегда успеваю...
— Соседи имеют право на тишину. Работай до девяти вечера, не позже.
Вовка кивнул.
— Птичник нужно переставить дальше от границы участка, — продолжал Максим. — Запах идёт к соседям. Это нарушение санитарных норм.
— Переставим, — тихо сказала Людка.
Максим посмотрел на меня. Долго смотрел. Потом тяжело вздохнул.
— Я хотел приехать и всех разогнать, — сказал он. — Серьёзно хотел. Я весь месяц злился. Думал — вы тут живёте за мой счёт, разваливаете мою дачу, позорите меня перед соседями.
Он замолчал. Достал из кармана сигареты, закурил — я не знала, что он курит.
— А потом Вика сказала мне вчера одну вещь. Сказала, что ты, мам, впервые за много лет выглядишь счастливой. Что когда она звонит тебе, ты рассказываешь про перепелов и травы с таким воодушевлением, с каким раньше не рассказывала ни о чём.
Я молчала.
— И я подумал — какой я эгоист, — Максим затянулся. — У меня есть квартира, работа, семья. А у вас... у вас есть эта дача. И друг друга.
Людка всхлипнула. Я сжала её руку.
— Но, — Максим поднял палец, — с соседями нужно наладить отношения. Вовка, никакой сварки после девяти. Людка, птичник подальше от забора. И вообще — давайте сделаем так, чтобы участок выглядел прилично. Я помогу деньгами на материалы.
— Максим, — я шагнула к нему, — ты серьёзно?
— Серьёзно, мам. Но это не коммуна и не благотворительность. Это временное решение. Пока каждый из вас не встанет на ноги по-настоящему. Договорились?
Мы закивали.
Максим уехал через час. Мы проводили его молча, потом вернулись на веранду и долго сидели, не зная, что сказать.
А вечером Людка принесла свежих яиц, Вовка сварил нам крючки для подвешивания трав, Тамара заварила какой-то особенный успокаивающий сбор. Мы сидели на крыльце, пили чай и молчали. Но это было хорошее молчание. В нём не было страха за завтрашний день.
Временное решение, сказал Максим. Но пока мы сидели там, на крыльце, в лучах заходящего солнца, я думала о том, что иногда самое временное оказывается самым настоящим.