ПРОЩАЙ, ОСТРОВ РУССКИЙ! ЗДРАВСТВУЙ СОВЕТСКАЯ ГАВАНЬ!
Вот и пролетели шесть месяцев учебы в филиале школы связи на острове Русском, а сейчас, 23 мая 1969 года, поезд “Тихоокеанская - Советская Гавань” прибыл на свою конечную станцию и я очутился на привокзальной площади поселка Октябрьского или попросту Сортировки.
Первое, что я заметил, это падал снег, крупными, белыми хлопьями. Деревья стояли абсолютно голыми, хотя на Русском вовсю буйствовала зелень.
Закинув рюкзак с моим нехитрым, матросским скарбом и скатанной шинелью, пристегнутой ремешками к этому рюкзаку, расспросив дорогу до экипажа, я пешком отправился в путь, благо, что путь этот был недолог.
Всю дорогу на поезде, да и сейчас, пока шел, меня не покидало чувство тоски и жалости к самому себе. Ну почему именно меня, да еще одного с нашей смены, отправили в эту неизвестную гавань? – этот вопрос преследовал меня постоянно.
Наша смена под номером 165, единственная во всей школе связи, готовила радистов специального назначения на все четыре флота нашей страны и ребята разъезжались при мне кто на Балтику, кто на Северный и Черноморский, даже на Камчатку и Горностай и то по нескольку человек.
А я один. И в Советскую Гавань, про которую и толком ничего не слышал. Это сейчас, по прошествии пятидесяти лет, я благодарю судьбу, что именно тогда она направила меня в этот суровый край и всё последующее в моей жизни связано именно с этим краем.
Перейдя железнодорожные пути и пройдя несколько сот метров по грунтовой дороге, к слову сказать, она и сейчас такая же, я упёрся в ворота экипажа или полуэкипажа Совгаванского гарнизона с несколькими длинными и не очень, домами барачного типа. Внутри ожидаемая казёнщина, полумрак, голые кровати без матрацев, группы матросов и солдат по углам, периодически куда-то передвигающие.
Сдав документы сел на одну из кроватей и стал покорно дожидаться своей участи. Ждал, вероятно, недолго, потому как моя память не зафиксировала, чтобы я ночевал тогда в этом заведении. Не помню я того, кто приехал за мной и на чем мы ехали, но ярко запомнились огромные лиственницы за КПП и деревянное, двухэтажное здание, к которому мы направились по приезду.
Оглянувшись по сторонам, я и намёка не увидел, что рядом где-то было море или что-то подобное. Лес из лиственниц, среди леса несколько зданий и всё. Это был батальон связи в поселке Западном. Настроение упало окончательно. Всё, приехал бывший курсант Черданцев Владимир к месту службы. Финиш. Тоска полнейшая.
Но и это оказался промежуточный пункт к моему новому месту службы. Приехали за мной и сюда, опять небольшой провал в памяти и не скажу точно, сколько времени я провел в батальоне, может несколько часов, может сутки, но, (опять некто) повёз меня дальше, скорей всего на автобусе, потому как, выйдя из него и пройдя несколько метров, я увидел его.
Нет, это было даже не море, это была небольшая полоска воды и несколько военных кораблей у пирса. Почему-то мне сразу это понравилось и мне сразу стало легче. Это был Северный пирс. Именно так называли это место, хотя если правильно, то пирсов было два и они имели свои номера, 23 и 24.
Полоска воды, что мне сперва увиделась, это была бухта Северная, улица, по которой мы шли, была улица им. Кондратенко. Но всё это вместе взятое в простонародье называлось коротко, ёмко и красиво – Северный пирс.
Здание слева у дороги, показавшееся кирпичным, а на самом деле сложенное из плиточника и оштукатуренное снаружи произвело двоякое впечатление. Вроде и ничего и в то же время не очень. И называлось странно – команда.
В большом, опять почему-то темном помещении, стояли в несколько рядов заправленные кровати, матросов было мало или я совсем не запомнил их. Вот почему-то некоторые моменты память моя не фиксировала, а некоторые всплывают в ней отчётливо.
И хоть помещение команды мне не приглянулось, но окружающая местность, корабли и бухта, а еще я увидел и ракетные катера на противоположной стороне бухты, настроения прибавляло. И это было только начало.
На следующий день меня повели показывать место моей службы, оказывается в помещении команды только отдыхают и ночуют, а служба будет идти в здании, что метрах ста пятидесяти повыше на пригорке. Здание сразу понравилось, каменное, длинное, одноэтажное, с большими окнами. Асфальтированный плац, за углом деревянное, симпатичное здание столовой с дизельной в другом крыле.
Волейбольная площадка, в березках, белой известью побелен, уличный туалет. Плюс склады, гараж, курилки со скамейками, короче, всё по уму и плюс прекрасный вид на бухту Северную. Ту самую, через которую в 1853 году лейтенант Бошняк открыл и исследовал великолепный залив, но об этом как-нибудь в другой раз.
Здание части разделено капитальной стеной на две равные части. В левом крыле находились кабинеты командира и замполита, Ленинская комната, финчасть и строевая часть, комнаты, которые назывались кубриками, в которых жил личный состав женского рода.
Жил раньше, потому как в ближайшие дни, мы переедем из старой команды и будем здесь жить, а девушки все будут демобилизованы. Кроме одной, Колышкиной Тани. Но об этом позже. И плюс в этом же крыле помещение клуба, небольшого, вполне уютного, со сценой, диванами и кинобудкой.
А вот правая часть здания это и будет впоследствии местом моей службы, здесь будут нестись радиовахты, то – есть то, ради чего меня и призвали на службу. В правой части этой половины здания располагался также и архив или базы или флота, с работавшими там тремя женщинами, но о них и говорить не буду.
Оказывается, в этом здании, куда меня сейчас заведут для знакомства, до ноября 1968 года располагался приемный радиоцентр Советско-Гаванской военно-морской базы “Пигматит”, пока его не перевели во вновь построенный по всем современным, тогдашним меркам, подземный СПРЦ “Восток”, что в районе Майгатки.
Здесь, в старом приемном радиоцентре радиовахты несли как парни, так и девушки-морячки, туда же перевели только ребят, девушек не пустили. Они или переучились на телеграфисток, и ушли по квартирам жить, или демобилизовались.
Итак, когда я переступил порог помещения бывшего приемного центра, то увидел, что в правой его стороне от среднего прохода стоит радиоаппаратура и ребята, что ее обслуживают. Это был пост радиобюро с замечательными ребятами-ленинградцами, Мишей Завьяловым и Борисом Молодцовым и пост связи с подводными лодками, почему-то запомнился на нем только сверхсрочник Слава Мусийчук.
А в левой части помещения стояли в ряд штук 5-6 длиннющих столов со стоящими на них радиоприемниками. Это и был, переехавший недавно, приемный радиоцентр, вернее то, что от него осталось и маленькое помещение радиорубки, где тоже стояли радиоприемники и телеграфный аппарат.
Да, еще две радиорелейные стойки Р-405, УКВ радиостанция “Акация” и шкаф с телефонным коммутатором, как потом спецы приходили в нем ковыряться и говорили “восемь двоек, семь четверок”. Что к чему?
Да. И еще средний проход заканчивался огороженным возвышением с коммутатором, где когда-то сидели дежурные по радио, то бишь ребята или девчата, что руководили и контролировали с десяток-полтора, два радистов заступившей смены.
Ну, всё это я узнал, конечно, несколько позднее, а пока мне начали втолковывать, что и почему и для каких целей я тут оказался. И чем больше я узнавал, тем тревожнее становилось у меня на душе, пока окончательно убедился, что меня здесь не ждали, вернее, ждали, но не такого.
Оказывается, я попал служить в 715 пункт радиоконтроля Советско-Гаванской военно-морской базы, или как этот пункт запросто называют КРС, нет, не крупнорогатый скот, а контрольная радиостанция и позывной у этой КРС был “Шахматы”.
Организован этот пункт радиоконтроля был тогда сравнительно недавно, где-то в начале 60-х годов. И предназначен для контроля работы радистов, как кораблей, так и узлов связи флота, правила вхождения в связь и многое другое, что регламентируется соответствующими документами и даже существовал список радионарушений, которые делились на три группы по степени тяжести нарушения.
Начальник пункта радиоконтроля, капитан Липатников Аркадий Михайлович решил расширить сферу контроля и ему для этой цели был нужен специалист, который мог бы по приборам определять работу передатчиков: не “плавает” ли он по частоте, не “квакает” и тому подобное.
Вот для этой цели и был сделан заказ в школу связи на такого “спеца”, не знаю уж, по какому ВУС. А что из себя представлял радист СПЕЦНАЗ, на которого меня учили и якобы выучили даже. Скажу откровенно – не знаю. Единственное, что мы могли сносно делать, это вести прием на слух морзянки, причем с записью латинскими буквами, чуть хуже стучать на телеграфном ключе и…. Всё.
А в теории мы должны были создавать супостатам различные помехи, мешающие их работе радистов или что-то в этом роде. Никакого технического контроля или даже намека на него нам не преподавали. И в завершении к сказанному: контроль и сама работа радистов на флоте записывалась на русском языке, а не на латыни.
Всё! Приплыли! И когда это всё сопоставили, то я не знаю, где и кто решал мою судьбу, но меня решили оставить на этом пункте радиоконтроля. В принципе, ничего страшного не произошло, просто из меня необходимо было сделать очередного вахтенного радиста радиоконтроля.
Для этого мне надо было срочно научиться принимать радиограммы не на латыни, а на русском языке. А правила радиообмена на флоте, набор позывных и выбор радиочастот не знал никто и из, так называемых, русских радистов, оканчивающих школу связи. Итак, технический контроль подождёт – да здравствует новый вахтенный радиоконтроля ПРК “Шахматы”. Но им еще предстояло стать.
“ШАХМАТЫ” И ЕЁ ЛИЧНЫЙ СОСТАВ
Приемный радиоцентр перевели на новое место, но в/ч 15140, а это, если не забыл, 135 узел связи, остался на старом месте у Северного пирса с командованием и личным составом.
Кроме вышеупомянутых поста радиобюро и поста с ПЛ в штаб на телеграфный центр ходили механики ЗАС и телеграфистки, а в поселке Майском было даже целое подразделение этой части, передающий радиоцентр “Утёс”.
Наша же контрольная радиостанция, как и раньше, так и день моего прибытия, располагалась внутри этой части, только раньше ей была отведена только маленькая рубка в конце зала, теперь же она стала занимать и зал, где несли вахты радисты.
Это была маленькая, самостоятельная воинская часть со своим номером 59031 и командиром, капитаном Липатниковым. Надо отметить, что наряды и хозработы мы тащили вместе с ребятами из в/ч 15140.
Что же из себя представлял наш командир? Это был крепкий мужчина чуть за сорок с черными, зачесанными назад волосами, которые постоянно падали ему на лоб и которые он лихо забрасывал назад.
Когда позднее я стал видеть по телевизору нашего режиссера Марка Захарова я всегда находил между ними внешнее сходство. Жил с семьей в Западном, жена работала в госпитале там же, двое детей-двойняшек, мальчик и девочка учились в школе, а сам Аркадий Михайлович служил в авиаполку.
Кстати был связан с авиацией с молодых лет и был чуть ли не стрелком-радистом и за корейскую войну получил медаль “За боевые заслуги”. C медалями, при полном параде, я лично его никогда не видел, но по орденским планкам видно, что были у него медали и за победу над Германией и Японией. Как-то раз в клубе части он пытался на сцене рассказать о начале войны, но заплакав, выскочил из зала.
И так бы и прослужил он в своей авиации, но, по словам его сына, сосед, морской офицер, каким-то образом убедил отца пойти в морскую часть связи 90018 и вчерашний авиатор стал морским офицером. Образования видать военного он не получал, звания задерживали, слышал, что старлеем проходил целых 11 лет.
Может, и врут, но все его годки, начиная от начальника связи Кадышевича, были капитанами 2 и 3 рангов. Но не беда, Канарис, а именно такая кличка или псевдоним был у Аркадия Михайловича, которой он втайне очень даже гордился, не унывал. Свои четыре звездочки на погонах он так широко расставлял, от нижнего края до пуговицы, что звезда какого-то майора или кап 3 ранга смотрелась уж очень сиротливо.
Долго про командира можно рассказывать, и расскажу же конечно еще, но надо нам идти дальше. Кстати, только добавлю, что жив, теперь уже капитан 1 ранга Липатников и по сей день, единственный в живых из той плеяды офицеров и мичманов тех лет, перешагнув в прошлом году свой 90-летний юбилей.
Походив какое-то время дежурным по связи военно-морской базы Аркадию Михайловичу видать, и было предложено организовать и возглавить пункт радиоконтроля базы.
Я очень хотел узнать, как же это было на самом деле, но скорей всего старик уже ничего не помнит, старается перевести разговор на другую тему. Хотя услышав фамилию одного матроса Канарис на том конце чуть дар речи не потерял. Этого матроса, своего шофера, Юру Салецкого, он и на том свете не забудет. Но об этом чуть позже.
Итак, в году 196…3…4…5 фирма Канариса, а именно так ее тогда называли, состояла из трех человек: самого Канариса-Липатникова и двух сверхсрочников: это Геннадия Братковского и Юрия Климова.
История умалчивает, как тогда велся радиоконтроль, какие радиосети контролировали и контролировали ли вообще. Радисты эти два сверхсрочника были классными, особенно Юра Климов, он, по-моему, даже мастером был и каким-то призером, но в работе я их не видел, хотя какое-то время и прослужил вместе с ними.
Это были те люди, про которых Канарис говорил – сундук, это человек, который до обеда смотрит, чтобы с...тибрить, а после обеда как бы вынести. Гена Братковский был видимо правой рукой командира.
Вот звонит Канарис из штаба, что-то ему говорит, тот немного послушав, а сидит он на подоконнике, зажимает трубку между ног и балдеет, а из трубки нескончаемым потоком идут, наверняка, важные наставления. А Гена изредка поднесет трубку к уху, скажет
- Так точно, товарищ командир! И снова ее между ног.
Слава богу, другие ребята были не такие. Старшина 1 статьи срочной службы Гоша Музыченко – настоящий младший командир и наставник. Спокойный, уравновешенный парень из Амурской области. Ничего плохого не скажу о нем, жаль, до сих пор найти не могу его.
И четверо ребят призывом позже его, но все они на полгода раньше меня призвались. Вот с ними мне пришлось послужить намного дольше, правда, не со всеми. Это Володя Мурзаев, Володя Клоперданц, Миша Захаров и Слава Горюхин.
Все они уже самостоятельно несли вахты, и получается все они, кто в большей, кто в меньшей степени помог мне побыстрее влиться в их строй. Хотел закончить, но вспомнил, что я не сказал о шофере УАЗика, начиненной совсекретной аппаратурой, Юрии Салецком, который был годком нашего старшины Гоши Музыченко. Вот теперь это весь состав “Шахмат” на конец мая 1969 года.
Итак. На дворе июнь 1969 года. Мы уже переехали со старой команды, что была у дороги в левое крыло здания ПРЦ. Нам, радистам пункта радиоконтроля, хотя все называли нас контрольной радиостанцией, что по сути ничего не меняло, достался просторный кубрик с левой стороны.
С дверью у тумбочки дневального, напротив кабинетов командира в/ч 15140 инженер-майора Юрченко Владимира Ивановича и замполита этой части Владимира Афанасьевича Чернышова, здоровенного мужика с широченными плечами и с погонами младшего лейтенанта.
Вероятно тоже из бывших сверхсрочников, каким-то образом получившим первое офицерское звание. Я всегда балдел, глядя на его погоны. Ведь у любого офицера верхний край погона прячется за воротник кителя.
У всех, но не у Чернышова, у него погон, потом несколько сантиметров кителя, а уж потом воротник. Но рос мужик по службе, уже на гражданке, несколько лет спустя, видел его на трибуне у парадного пирса на празднование Дня ВМФ.
На его погонах красовались уже две больших звезды капитана 2 ранга. В остальные два или три кубрика заселились ребята части узла связи: механики ЗАС, помощники дежурных по связи, матросы с поста связи с подводными лодками и хозкоманда, про которую, я раньше не говорил.
Это была довольно многочисленная команда из матросов, которые ведь когда-то готовились как специалисты связи. Я не говорю о паре шоферов, но остальные-то прошли через учебку и подозреваю, что вовремя раскусили, где можно прослужить три года гораздо спокойнее.
Несколько свинарей, оказывается, и свинарник в части был, пара-тройка кочегаров и еще несколько матросов, которые делали разные работы: съездить за продуктами, увезти белье в прачечную, выгрузить уголь и так далее.
Был в хозкоманде матрос по фамилии Третьяков Миша, кочегаром работал. У нас в середине здания была встроена небольшая кочегарка, она и отапливала наше помещение и помещение столовой. Вот про него мне рассказали, как он очутился в хозкоманде.
Михаил пришел радистом на радиоцентр, нес радиовахту в сети, номер могу соврать, или 801 или 804. Радиосеть оповещения по всем флотам СССР. И когда из Москвы пошел сигнал МОНОЛИТ с девятью мягкими знаками, парень впал в ступор.
Он не мог взять карандаш и записать сигнал. Почти все радисты центра слышали его, он был выведен на динамик и многие записали его. ЧП не случилось, но парня от греха отправили подальше.
Было и два дизелиста, тоже служба хоть куда. Стоял в части дизель на случай отключения электричества, чтобы побыстрей подать питание. Но это актуально было, когда функционировал полнокровной жизнью ПРЦ, да мне кажется, и электричество у нас никогда не гасло.
Сначала дизелистом был Валентин Шульц, затем он почему-то стал поваром, его сменил Володя Гридасов, царствие небесное мужику. Парень-увалень, спокойный, молчаливый и рассудительный. У него было две особенности.
Первая – у него были разным цветом глаза: один голубой, другой карий. Он мог безошибочно, с одного раза разлить по стаканам вино или водку, как он говорил по булькам, не возвращаясь и не доливая. И ведь тютелька в тютельку.
Но я несколько отвлекся. Пора переходить в другое крыло и начать грызть гранит новой для себя науки, чтобы поскорей стать полноправным радистом.
СТАНОВЛЕНИЕ НА САМОСТОЯТЕЛЬНОЕ НЕСЕНИЕ ВАХТЫ.
Багаж полученных знаний, в школе связи на острове Русском для моей будущей специальности оказался весьма невелик. Это знание морзянки, умение принимать цифровой и буквенный текст, правда, латинскими буквами и немного работать на телеграфном ключе. Обидно, но это действительно всё.
Умение работать на радиоаппаратуре и того не было. У нас в учебке стояли радиоприемники “Кроты”, которых здесь и в помине уже не было. Здесь тоже приемники не первой свежести, в большинстве “Русалки”, но были и “Кит” и пара “Волнушек”.
Но настроить приемники большого труда не составляло, а вот изучить организацию связи на флоте, регламент, набор различных позывных, выбор частот, классификация радионарушений и многое, многое другое, на это потребуется, конечно, много времени.
К тому же вахтенный радист радиоконтроля должен знать гораздо больше рядового радиста того же приемного радиоцентра. Тому проще – вот тебе сегодня такая-то радиосеть, корреспонденты, их позывные, вот твой позывной и частоты и вперед! Принесут радиограмму – передашь куда надо, примешь – отдай дежурному.
Я как-то придумал сравнение, что прием и передача текстов посредством морзянки в учебке, это вроде как бы научили тебя ездить на машине. Как нужно заводить, трогаться с места, ехать, тормозить, а по улицам проехать не сможешь, потому, как правилам не научили, в аварию попадешь сразу. Значит, будем учить правила.
Ребята на фирме благожелательные, рассказывают и показывают доходчиво, так что процесс становления на вахту пошел полным ходом. Сижу как-то в зале, теперь уже можно называть его радиоклассом, стучу на ключе русский шрифт для быстрейшего запоминания, смотрю, подходит к моему столу молодая, беременная женщина, маленького росточка. Присела рядом за свободный ключ, заговорила.
- Ты новенький? Откуда приехал, где учился?
С некоторым пренебрежением отвечаю, мол, с Русского острова, со школы связи, выпускался по ВУС 385, радист СПЕЦНАЗ. Спецназ голосом выделил так же, как и написал, то есть с выражением и многозначительностью.
- Да? Значит дальше здесь будешь служить, на контрольной?
- Ну, да.
А сам не пойму, кто такая, что привязалась к будущей звезде радиоконтроля?
- Может попринимаешь у меня, хотя бы цифирки?
Вот чудеса, думаю, впервые девчонку-радистку вижу, да и то беременную.
-Давай, валяй.
Натянув на уши наушники, приготовился принимать корявую передачу, ну чуть похуже, чем у будущего аса. С первых знаков понял – да, брат Владимир, хорошо хоть, что не буквы. И будто прочитав мои мысли, девушка спросила:
- А теперь может буковки?
Так и говорила – цифирки, буковки. Результат был закономерен, из каждой пятибуквенной группы, одну-две буквы я пропускал, а то и больше. Строчила как из пулемета, чистенько, красиво, но уж очень быстро. Хотя и у нас на выпуске скорости были не маленькие, но тут…
Тут пришла за ней подруга Таня Колышкина, про которую я раньше говорил, что ее единственную из девушек оставили здесь служить, но уже в качестве санинструктора и я был спасен от дальнейшего позора. Будущая звезда, блин.
Хорошо хоть не успел повыделываться перед ней сильно. Оказалось, это была жена Вити Дедова, нашего моряка, который дослуживал здесь последние месяцы, а она, вот забыл ее имя, служила здесь радисткой.
Позднее мне рассказали историю, приключившуюся c ними в южном городе Ташкенте. Были там они в отпуске, понадобилась им копия свидетельства о браке для каких то целей.
Метёт своими клёшами Витек улицы этого города, по форме, конечно, был, заходят то в одну, то в другую контору, никто не хочет сделать им на пишущей машинке копию этого злосчастного документа. Заглядывают в одну машинописную контору, добрый десяток женщин стучат на машинках, только стук стоит. Спрашивает.
- Не могли бы?
- Да вы что, у нас полный завал!
Даже форма моряка Тихоокеанского флота не подействовала на машинописных женщин.
- А вон стоит свободная машинка, можно я сам на ней напечатаю?
После некоторого замешательства: - Да, пожалуйста.
Вставил моряк лист в машинку, его жена встала перед ним, раскрыв документ, стала держать его на уровне Витиных глаз. И тут началось… Витя, как учили, всеми пальцами обеих рук, так стучал по клавишам, так быстро передвигал каретку, что и не заметил, как шум в конторе стал постепенно стихать, пока совсем не прекратился.
Женщины, побросав свои машинки, сгрудились у Витиного стола, кто с широко раскрытыми глазами, а кто и ртами. Это был звёздный час четы Дедовых. Ну, кто бы знал из этих женщин, двумя пальчиками стучащих по клавишам, что за машинкой сидел первоклассный радист-машинист Виктор Дедов.
Вытащив лист и поблагодарив женщин, молодожены вышли из конторы. Представляете, сколько разговоров было у этих женщин после их ухода.
Этим же летом, пока я ходил с ребятами на подвахту, произошли два случая, о которых стоило бы рассказать. В первые дни, а может недели моего пребывания в части, произошел “грандиозный шухер”.
По-быстрому построили личный состав, вывели из строя тех, у кого роба была не надлежащей чистоты и не подогнана, конечно, в это число попал и я. Роба после учебки, это не роба старослужащего, подогнанная по фигуре и даже поглажена.
Короче, турнули нас, нескольких человек в конец ограды, за курилку в траву, велели лежать и не шевелиться. Лежу, смотрю, через некоторое время на плацу показалась группа людей, ба! Да кажись чинов высоких даже. Точно! А чуть впереди адмирал небольшого роста, со звездой героя на груди, а на погонах, батюшки!
Огромная звезда и герб Советского Союза. Это был наш Главком ВМФ, Адмирал Флота СССР С. Г. Горшков собственной персоной. Позади него нескольких адмиралов со звездами поменьше, я и не разглядывал. И вот опять же причуды памяти! А в ней остался вопрос, почему же у нашего Главкома брюки коротковатые. Честное слово, вот в тот момент я так и подумал.
Дошли до столовой, через некоторое время вернулись, сели в машины и уехали. Приезжал он со свитой в то время на СПРЦ ВОСТОК в Майгатку, но что его привело в нашу часть, вчерашнему курсанту Черданцеву до сих пор не известно.
Ну и ладно. У адмиралов своя жизнь, у матросов своя. Живем и учимся дальше. Распорядок в части нравится, подъем в 7, а не в 6 как в учебке, никакой шагистики, строевых занятий, утренних и вечерних зарядок и прогулок.
Техническая часть тем и отличается от строевой, что главный упор делается на добросовестное несение вахт, без всяких сбоев и ЧП. Дела с учебой продвигались хорошо, между учебой и вахтами умудрился радиокласс оформить, стенды какие-то на стены повесить с пентодами и триодами, даже два портрета на противоположные стены нарисовал.
С одной Александр Попов, создатель радио, а вот над дверью радиорубки теперь висел Феликс Эдмундович Дзержинский, ну как-же, фирма наша всё же контролирующая и в какой-то мере и карающая.
Был обычный будний день, как-то получилось, что многолюдно в зале было, почти все ребята занимались какими-то делами, вахта неслась, на одном из столов стоял наш огромный, бобинный магнитофон “Тембр-8” или что-то в этом роде.
Готовилась запись переговоров двух НК, вот не помню, или сторожевики или эсминцы выходили в пролив с базы. Тут же Канарис суетился, короче, всё как всегда. Магнитофон включен, по УКВ сначала шли служебные переговоры, потом начался обычный трёп двух радистов.
- Слушай, кент, а что ты не хочешь дать мне плёнку с записями, что обещал?
- Да вообще-то я тебе ничего и не обещал.
Если коротко, то началась обыкновенная перепалка с матами и другими нецензурными словами и тут прозвучали слова одного из них:
- Да если бы у меня было исправно орудие, то влепил бы тебе по полной, чтобы знал, с кем связываться.
Стоп! Так это уже не простой трёп, это тянет на самое тяжелое нарушение. Нарушение 1 категории – состояние боевых средств или другой техники на боевой службе.
Формулировка не точная, через полвека не вспомнить, но короче, это что-то сродни раскрытия государственной и военной тайны. Кранты парню, Канарис хватает эту бобину и бегом в штаб.
Ну и началось потом! Дело дошло до начальника связи флота, комиссии, разборки, естественное наказание виновных. Но это уже мимо нас, нам результаты не сообщили даже, да и не обязаны были.
Прошло полгода. Все и всё связанное с этим случаем забылось. Я за эти полгода стал давно экзамены на самостоятельное несение вахты, успел получить звание – старший матрос, а на 7 ноября мне был объявлен краткосрочный отпуск с выездом на родину.
И это ровно через год после начала службы, как говорится, начало неплохое. Ждать приближения нового года не стал, подготовил форму и 16 ноября я уже был в хабаровском аэропорту. Кто был в этом старом аэропорту в те годы и именно в месяцы повальной демобилизации, тот представляет, что творилось там.
Солдаты и матросы со всего Дальнего Востока ждали своих рейсов. Теснота и давка везде – яблоку, как говорится, негде упасть. С трудом нашел свободное местечко, под лестницей на второй этаж возле какого-то матроса.
Или тот уже долго молчком сидел, или еще, по какой причине, но он заговорил первым.
- Ты откуда, братишка?
- C Совгавани.
- Да? И я с Совгавани. И где там служил?
- На Северном пирсе.
- Вот блин и я там же. Ты с какого корабля?
- Да ни с какого, я с приемного радиоцентра.
-Так приемного же нет там теперь.
-Приемного нет, но контрольная станция то осталась.
Ну, кто бы мог подумать, что среди сотен и сотен людей, именно в этот день, именно в этот час, в каком-то закутке под лестницей мне встретится человек, затаивший лютую злобу на людей, когда-то сломавшим ему всю службу.
-Так это ты тогда меня вложил?
-Ты о чём?
-А помнишь то-то и то-то? Ну, у меня там остались друзья, они вам сделают!
Дальше пересказывать разговор нет смысла, но вот некоторая ошарашенность от такой встречи не проходила долго. Наверное, в тот момент я понял, что ничего невозможного в этой жизни нет.
ШОФЕР САЛЕЦКИЙ ЮРКА И УАЗ РАДИОТЕХНИЧЕСКИЙ
На “фирме Канариса”, когда я пришел к им в часть, был новенький УАЗик, этакая зеленая “буханка”, что твоя скорая помощь, только без крестов по бокам.
Внутри напичкана секретной или совсекретной аппаратурой, о предназначении которой, мне кажется, и сам Липатников толком до конца не знал. Что-то связано с радиоэлектронным излучением, должны были обслуживать эту аппаратуру радиометристы, которых на “фирме” я пока не наблюдал.
Зато был шофер, Юра Салецкий, годок, которому осенью уходить на дембель. Простой, про которых говорят, как пять копеек, парень, которому всё и вся уже было по “барабану.”
И если другие командиры частей, да что командиры, даже сам начальник связи, капитан 2 ранга Михаил Генрихович Кадышевич ездили на “расхристанных”, видавших виды “козликах”, то наш-то командир части, не беда, что в ней всего было личного состава меньше десяти человек, мог позволить себе прокатиться с шиком.
Блестевший зелеными боками УАЗик, представительный Аркадий Михайлович с неизменной черной папкой в руке, и с фуражкой в другой, важно садится рядом с Юркой, и машина, под наши одобрительные взгляды, уезжает с территории части. А что под одобрительные, так и объяснять не нужно.
Как-то раз, инженер-майор Юрченко Владимир Иванович, командир части, в которой мы собственно и находились, попросил нашего “Канариса” попутно отвезти белье в гарнизонный БПК на стирку. Загрузив тюки и посадив пару или тройку матросов в машину, Аркадий Михайлович с шофером Юркой отчалили из части. Это было в последний раз, когда мы видели машину целой и невредимой.
Точно не могу сказать, как развивались события, но по рассказам очевидцев, командир оставил на несколько минут машину, куда отлучился. Дело происходило у склона парадного пирса. Когда Аркадий Михайлович подошел к тому месту, где оставил машину, он увидел, что она внизу, переворачиваясь несколько раз, катится по склону к самому обрыву.
На счастье, инерции не хватило, и она удержалась на самом краю. Это примерно в том месте, где потом установили памятник-катер. Представляю, а потом услышал это и из уст командира, что он чувствовал в тот момент. А чувствовал он примерно следующее:
- Ну, всё, Липатников, теперь тебе пиз…ц и будешь ты грузить отныне лес в районе Магадана. Это почти дословно я пересказал.
- Салецкий! Салецкий! – истошно кричит Липатников, видя, что из машины никто не вылезает.
- Салецкий!
- Я здесь, товарищ капитан. – Раздался где-то из-за спины виновато-испуганный голос Юрки.
Обернувшись и увидев живого и невредимого горе-шофера, командир устало и тихо произнес:
- Эх, Салецкий, Салецкий…
Оказывается, Юрка с моряками, сдав белье, решили развернуться или прокатиться и, заехав на склон горы, забуксовали. Вылезшие из УАЗика матросы не смогли вытолкать из грязи машину, тогда им на подмогу и вылез из кабины сам шофер.
Ну и как вы уже догадались, машина задом сама покатилась под гору. Подбежавший Липатников эту картину и увидел.
Догадываюсь, что крепко тогда досталось Аркадию Михайловичу. Ремонт машины на 105м заводе, жестянщики или неумелые, или он им спирта мало дал, стекла лобового не нашлось, вставили из плекса, из-за чего ночью невозможно ехать.
Аппаратура сорвалась с креплений и разбилась. По своим каналам, пришлось командиру, опять же за спирт, выменивать ее на рабочую, на судоремонтном заводе в Совгавани. Вскоре она снова появилась в части, но вид у машины уже был совсем не парадный, каким была она недавно на пирсе парадном.
Прошло пятьдесят лет без малого и когда я звоню, единственному, оставшихся в живых командиру, живущем под Киевом, вижу и чувствую, что он рад звонкам моим, но не помнит он меня через столько лет, а вот когда я упомяну фамилию Салецкий, тут он преображается. Та картина до сих пор видать, стоит, перед его глазами.
Вскоре в нашу часть приехал служить радиометристом на эту машину мой алтайский земляк, Валентин Ляпин, к нему вскоре примкнул Витя Рондарев, парень с Биробиджана, за что сразу же получил погоняло ДЖАН.
Салецкий Юрка, как и положено, осенью демобилизовался. В дальнейшем шофером УАЗика стал хороший парень, Коля Огородников, ХОХОЛ, за его своеобразный акцент.
Если бы меня, хоть тогда, хоть сейчас спросили, чем занимались эти “радиометрические” ребята, я бы ответил, что только и видел, как они таскали аккумуляторы для аппаратуры из машины и ставили на зарядку и обратно туда их уносили. Выездов на их учения я что-то не припоминаю, вахт, как мы, они не несли, но видимость, что они край нужны, создавали.
Мне тоже пришлось пару раз прокатиться в этом легендарном УАЗике, первый раз, уже с новым старшиной этого поста, Юркой Котенко, на гауптвахту в Сортировку, куда нас самолично сдал наш любимый командир на пять суток одиночки, не менее к легендарному старшине этой “губы” Михолапу.
А второй и последний раз, когда наш Аркадий Михайлович с шофером Колей Огородниковым увез нас с Юркой в совгаванский аэропорт на ДМБ и проследил, что “Аннушка” действительно подняла нас в небо. Но бутылку из аэропортовского ресторанчика я всё-же успел незаметно сунуть “хохлу”.
ПОЕЗДКА В ГОСПИТАЛЬ И ПЕРВОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ЗАВЕДОВАНИЯ МИХОЛАПА
Первый раз повстречаться со старшиной губы Михолапом пришлось летом 1970 года за незначительный, я бы сказал, смехотворный проступок. Отправляет командир меня, еще одного матроса и двух девушек-морячек навестить в госпитале нашего товарища.
Госпиталь в другом посёлке, Западном, километров за десять, так что увольнительная выписана, всё честь по чести. А так - как больного навещают с гостинцами, девчонки в 32-м магазине купили что-то сладенького и 3 бутылки вина.
И совершенно не заметили притаившегося в очереди мичмана Федоренко с нашей части, у которого была кличка СБД БПЧ за его быструю и невнятную речь. И этот СБД БПЧ, как и полагается, тут же настучал командиру об увиденном.
Надо пояснить, что мы, то есть контрольная р/станция, жили в другой, более крупной части УС, и этот мичман и командир, проводивший разбор полёта, были с узла связи.
А СБД БПЧ в переводе всё же, как сверхбыстродействующая печать, то и ждать нас в части начали сразу после звонка. А мы потихоньку в это время пока доехали до госпиталя, пока выпили одну!!! бормотушку, очень долго ждали автобус в обратный путь.
А, не дождавшись, поймали такси и двинулись домой на ней, терпение их командира, славного мужика, майора Юрченко, уже давно подходило к концу. Не успели доехать несколько метров до КПП, как выбежал навстречу деж. по части, помнится это Сафонов Юрий был.
- Смотри-ка, ухмыльнулся я, вылезая из “Волги”, думают большое начальство едет.
Ан нет, хватает нас за руки, быстрый шмон, и две, оставшиеся бутылки, у него в руках. Сыграли большой сбор, поставили нас перед строем и после короткой, но весьма эмоциональной речи, майор Юрченко бросает одну за другой нам под ноги эти злосчастные бутылки.
- Надо же, как гранаты, подумал я, когда был осыпан осколками разлетевшегося стекла и брызгами вина, скорей всего какого-то вермута, так как пацаны в строю от духана этого головами закрутили.
Стоит сказать, что ни до, ни после, подобной экзекуции в части я больше не встречал. Да, чуть не забыл. Дали по трое суток, а так как сразу не зашли в кабинет, а собирали с плаца бутылочные осколки, тут же получили ещё по двое суток ДБ. Поистине, не надо заставлять начальство долго ждать.
КАК Я СОТРУДНИЧАЛ С ФЛОТСКОЙ ГАЗЕТОЙ “НА СТРАЖЕ РОДИНЫ”
Попасть на губу - как полтора пальца об асфальт. 1970 год, половина службы позади, а денег как не было, так и нет, 3,80+2,50 за второй класс и всё. И тут я как-то по иному взглянул на нашу местную, базовую газету "На страже Родины", не как на пламенного вдохновителя на ратные подвиги, а как - бы на источник улучшения моего незавидного финансового состояния.
Герои моего будущего очерка сидят рядом, это два помощника по связи Валерка и Юрка, ватман и черный карандаш есть, так что работа у меня закипела. Нарисовав два их портрета и подкрепив их большой статьей, прочитав которую, чуть сам слезами не залился - какие они оказывается замечательные ребята у нас, склеив большой конверт, отправил в редакцию.
Буквально через несколько дней выходит газета, где на первой странице два моих героя и абсолютно не тронутая редакцией моя писанина. Поздравления и хвальба в адрес корреспондента ничто по сравнению с тем, когда я увидел почтовый перевод, этот маленький серый кусочек бумаги, где мне предлагалось получить целых 39 рублей 40 копеек.
Целое состояние. Купив "Смену" за 7 рублей и ботинки за 12 р. остальное потратили на обмывание и чествование героев. А тогда в магазинах было хорошее болгарское вино "Варна" и "Тырново", так что процесс протекал хорошо. Хорошо - пока не залетели!
Самое смешное, что посадили на 5 суток только новоиспеченного корреспондента, а остальным хоть и дали, но не посадили ввиду их исключительной занятостью на вахтах. Когда я на губе уже был, приходил офицер с редакции, где, мол, автор, толковый парень, хочу с ним лично познакомиться, а ему в ответ - а мы его уже… того, на гауптвахту увезли.
Как, за что? Да попросился сюжеты новые обдумывать - командир тоже с юмором дружил. И действительно, ещё несколько раз появлялись мои рисунки и статьи в этой газете, но гонорары были значительно скромнее.
Но, как говорится, жадность фраера всё равно, рано или поздно должна сгубить. Смотрю, в газете объявлен конкурс на лучший рисунок к какому-то празднику. Нарисовать что-то стоящее, это вам не перерисовать с фотографии лицо матроса, пусть даже и симпатичного.
Тут нужно что-то другое, а с этим как-то туговато. Но было бы желание, а голь на выдумки всегда хитра. Валялся без дела в радиорубке календарь отрывной за прошлый или даже позапрошлый год. Ведь мыслил я логически и правильно, у всех добропорядочных людей эти календари уже давно выброшены на помойки.
Посему нашел я там два понравивших мне видочка, особенно один приглянулся, где парень и девушка сидят на берегу реки. А коль сидят, они, обнявшись и спиной к художнику, то у меня они уже на берегу моря, на спине у парня появился гюйс, вдали замаячил какой-то корабль.
Сюжет получился гораздо ближе к душам морского братства и должен был затрагивать их самые глубокие чувства.
Дело сделано, рисунки вскоре появились в газете. Руки уже зачесались от предстоящих денежек, пусть и небольших. Но тут грянул гром средь ясного неба. Не поверите! У кого-то в поселке сохранился этот позапрошлогодний календарь с не оторванными листочками, и этот кто-то, переслал их в редакцию газеты.
Смотрите, товарищи – гольный плагиат! Вердикт редакционный мне передал в части мичман Федоренко, который тоже иногда писал заметки в эту газету – за плагиат старшего матроса Черданцева навсегда отлучить от газеты и так далее. Жаль, но что поделаешь. Судьба! Справедливости ради надо сказать, что через некоторое время мой куратор, мичман Зыков из редакции, сам пришел ко мне в часть и предложил дальнейшее сотрудничество.
ОТПУСК
О чём больше всего мечтает матрос на службе? Правильно, о предоставлении ему краткосрочного отпуска с выездом на свою малую родину. Это желание возникает почти сразу, как тебя только что переодели в новое для тебя одеяние. Пусть лысый, пусть всё на тебе топорщится и не подогнано под фигуру, но взглянув на себя несколько раз в зеркало, скажешь опять же себе любимому, тихонечко так, про себя:
- А что? Очень даже ничего! Эх, сейчас бы, да закатить в родную деревню!
Ага. Раскатал губы. Вот прослужишь годик-полтора, да если хорошо прослужишь, то может и вздрогнет от тебя тогда родная деревня. А сейчас идет подгонка обмундирования в бытовой комнате 16-й роты школы связи, что на острове Русском.
Одни старательно вырезают бритвочкой номер военного билета с тыльной стороны флотского ремня, другие, макая спичку в разведенную хлорку, подписывают абсолютно всё, что будешь носить на себе. Кроме белых кальсон.
Третьи, черной краской, строго считая рубчики на полотенце, старательно выводят большую букву Н. Это будет ножным полотенцем, и оно будет должным образом сложено так, что идя по среднему проходу, можно любоваться сотнями этих Н, заправленных в нужную дырку своей кровати.
Интересный момент. Пока все были по гражданке, то узнавали друг друга влёт, сейчас все лысые, в одинаковых робах и почему-то все с одинаковыми физиономиями. Парадокс. Вон один, шустрый самый, напялил на себя шинель, показалась уж больно длинной она ему.
- Эй, пацаны! Кто знает, сколько сантиметров от пола шинель должна быть?
Наверное, наш инструктор, старший матрос Паша Шахворостов и сказал, что нижний край шинели от пола должен быть не более 35 сантиметров. Ну а кто еще бы мог об этом знать из нас, чуть ли не в первый день, службы.
А дальше, как в том кино. Парнишка, я же говорю, что он шустрый был не по годам, наклоняется в этой самой шинели, тщательно отмеряет от пола положенные 35 сантиметров, снимает ее и по всей длине отрезает.
Довольный, надевает и ох…вает. Нет, не охает, а изумленно-недоуменно вытаращивает свои глазищи. Его шинель стала такой короткой, что и колени не закрывает. Пришлось пришивать на место отрезанный кусок, так и маршировал он в ней все шесть месяцев нашей учёбы.
Ну, я отвлёкся. Одно скажу, что мне с моей очень даже повезло. И по длине и по качеству сукна. Черная, не лохматая, отлично сидящая. Вот в ней я и поехал в свой первый отпуск. Но всё по порядку.
1969 год, это вообще год насыщенный событиями, круто изменивший былую, гражданскую жизнь. Сначала полугодовая учеба в школе связи на острове Русском, затем продолжение службы уже в Советской Гавани. Приближалось 100-летие со дня рождения нашего вождя, Владимира Ильича Ленина.
Во всех частях, кораблях, подводных лодках флота придумывались всевозможные повышенные и совсем высокие обязательства. Конспектирование работ Ленина – это в первую голову! Сдуру, на вахтах, между вахт, в свободное от вахт время, законспектировал целых 28 работ Ленина!!!
Старался, стремился и вот как результат, мне на 7 ноября был объявлен краткосрочный отпуск с выездом на родину. Случай в части редчайший, если не первый, когда матрос прослужил всего в части полгода после учебки и ему предоставили отпуск.
Хотя в части, кроме меня было четверо парней, которые прослужили на полгода дольше моего и все служили нормально, но в отпуске пока не были. Тут, мне кажется, две причины были. Первая, это, несомненно, хорошие показатели по службе, а вторая, это чисто человеческое, отцовское чувство командира нашего ко мне.
Ведь я, единственный из его подчиненных, был к тому времени уже женат и пока служил на Русском, у меня успела родиться дочь. Может и это сыграло какую-то роль. Не знаю, мне об этом командир никогда бы не признался.
Решил Нового Года не дожидаться, а отправиться на Алтай, как только будут готовы проездные документы. Улучив момент, когда в рубке никого поблизости не оказалось, командир как бы невзначай поинтересовался:
-А скажи мне, Черданцев, верно ли, что в ваших краях маралов разводят?
- Конечно. У меня там родной дядька бригадиром мараловодов работает.
– Почему-то неожиданно для себя, брякнул я. Хотя мой дядька Исак и работал в непосредственной близости от маральника, но заправлял машины на нефтебазе и к маралам имел такое же отношение, как я к космонавтике.
- А ты не мог бы мне привезти оттуда хотя бы рог один? У меня жена в госпитале работает, остальное мы бы сами всё сделали.
- Да легко, – снова сморозил я, нисколько не думая о будущих последствиях.
Эйфория от предстоящего отпуска, напрочь, отбила у меня все существующие нормы приличия, я готов был обещать всем всё, что они пожелают.
Вот и наступил день, когда я отбыл из части, это была середина ноября 1969 года. Мою предстоящую встречу в хабаровском аэропорту с моряком-радионарушителем из Советской Гавани я вторично пересказывать не буду.
Просто скажу, что в очень скором времени стройный, высокий моряк в черной шинели, и в черной шапке набекрень, но со звездой во лбу, стоял на дороге у третьего магазина. Что в селе Алтайском, поджидая грузотакси, ГАЗик с тентом, который и должен был довести меня до родной деревни, что лежала в горах, километрах шестидесяти от райцентра.
Проголосовав, чтобы машина остановилась, не ожидал, что та резко примет вправо и резко затормозит на обочине.
- Вовка, ты что-ли? Ну, блин, напугал! Я уж подумал, что милиции новую форму выдали,- из опущенного наполовину стекла кабины, прокричал водитель, Аверин Саша, что был женат на моей однокласснице Анне, которой в детстве я писал зашифрованные записки о своей любви, правда которые и сам не смог бы расшифровать, если бы и сильно захотел это сделать.
Ну, это лирика, а сейчас я вскочил в кузов, где сидели несколько моих земляков, крепкие рукопожатия и мы тронулись. Несколько часов на морозце приличном, а шинель моя выдержала первое испытание, и как оказалось впоследствии, еще не последнее.
Время в отпуске летит быстро. А надо еще в военкомат съездить, встать и сняться с временного военного учета. Исподволь зрела мысль, как-бы суток на пять продлить мне свой отпуск, слышал, что военный комиссар это может сделать.
Придя как-то в родительский дом, увидел, как у младшего брата на столе, лежит орден Красной звезды. На вопрос, где взял, отвечает, у пацанов Кучиных забрал. Я то знаю, что там из их семьи никто не воевал, значит, гуляет этот орден сам по себе, вдали от хозяина.
Сразу в голове моей щелкнуло – вот с чего надо просьбу свою военкому нашему излагать. Орден в карман, переодеваюсь, как и положено, в свою форму, кто-то предупредил, что военком очень не любит, когда к нему по гражданке отпускники заявляются, и снова в обратный путь, до райцентра.
Военком, подполковник, худощавый мужчина предпенсионного возраста, выслушал мой доклад о прибытии в отпуск, поинтересовался, как служба идет, есть ли какие просьбы к нему. Я, как заправский дипломат, начал с ордена.
Положил его на стол, объяснил суть дела, попросил, по номеру на ордене, найти хозяина. Чувствую, по душе пришлась ему, бывшему фронтовику, моя просьба.
- Сделаем. Что еще?
- Да мне бы еще суток на пять отпуск продлить. Помочь жене с маленьким ребенком, помочь дров заготовить.
- Хорошо. Где отпускное свидетельство?
В деревню свою летел обратно как на крыльях. Какие там дрова, дров то было заготовлено тестем на несколько лет вперед. Значит впереди новые походы по многочисленным родственникам, а у жены их была добрая половина села, по друзьям и знакомым.
По прошествии пятидесяти лет уже и не вспомнишь всего, что происходило в эти дни отпуска, но один случай запомнился и по сей день.
Обычно в ту пору жители нашей деревни не гнали самогон, обходились всегда брагой, заваренной во флягах из- под молока. Брагой, конечно, никто этот продукт не называл, это называлось пивом.
Были среди жителей истинные мастера этого горячительного напитка, этим же славилась и моя тёща, Лидия Артемьевна. Очень хорошее пиво всегда было у нее. Ну а почему решили мы с тестем, Геннадием Марковичем, в один и дней отпуска гнать самогон, до сих пор не ведаю.
Но утром в доме появился самогонный аппарат, был жарко натоплен камелек, вся эта приспособа была на нем установлена, какие-то щели были замазаны, кажись, тестом, в таз насыпали снега.
Весь этот агрегат и его части помню смутно, помню только, как по тоненькой трубке капала прозрачная, как слеза, жидкость в подставленную трёхлитровую банку.
Тесть был членом партии, причем с многолетним стажем, причем занимал пост важный, был председателем народного контроля, поэтому приняли все меры предосторожности, а именно тёща закрыла нас в доме на замок, сама ушла от греха подальше к своим сестрам.
У нас же процесс пошел полным ходом. Несколько раз попробовали содержимое нашей банки, результат тут же оказался на наших лицах. То-есть, полное блаженство и умиротворение. До тех пор, пока я не заметил на полке какие-то провода, заканчивающие толстыми, металлическими карандашами.
- Ну и что это такое?
- Да, два взрывателя от взрывников остались. Взял попробовать рыбу в речке глушить, да слабенькие они, никакого результата.
Странно, подумал я тогда, речка то наша воробью по колено, там, если и захочешь, не сразу мулька или пескаришку увидишь. То, что взрывники приезжали в село, я и раньше слышал, пни взрывали на полях, чтобы работать на них было легче, но там они с взрывчаткой работали.
- И что, действительно слабенькие?
- Да ты сам попробуй, вон батарейка лежит.
И вот два дурака, один, что постарше, держит в руке за кончик этот взрыватель, а другой, что помладше, подносит батарейку к кончикам проводов.
Результат был предсказуем. Ахнуло так, что… Первое, что я увидел, это как тесть удивленно смотрит на маленький огрызок взрывателя в своей руке, второе, на что сразу почему-то бросил свой взгляд, это наша трехлитровая банка, на треть наполненная самогоном, которая была вся покрыта сетью многочисленных трещин. И почувствовал, как с моей щеки на пол закапала кровь.
Но как оказалось, это были не все потери, нанесенные нашим неумным поступком. Металлической оболочкой взрывателя были изрешечены портьеры в комнате и самое главное, пальто моей жены, за что я получил, причитавшееся мне, отдельно.
Приближался Новый 1970 год, а мне, как-бы этого не хотелось, наступила пора отъезда на службу. Сборы были недолгими, в маленький чемоданчик были уложены гостинцы для сослуживцев, нашлось место и для грелки, а вот что в ней было, не помню, но знаю, что одно из двух, или водка, или фирменное пиво, изготовленное руками тёщи, Лидии Артемьевны, дай бог ей здоровья еще на долгие годы.
Хлопотать в поисках транспорта, чтобы доехать до города Бийска, откуда я уже должен был добираться до Советской Гавани самолетами, мне не пришлось. В раннее, зимнее утро я был усажен в кабину бензовоза, где шофером был незнакомый мне мужчина и мы тронулись в сто пятидесяти километровый путь.
Вскоре, сто грамм на посошок, теплая кабина и убаюкивающее урчание мотора сделали своё дело, и я провалился в глубокий сон.
Проснулся я неожиданно, от дикого холода. Вокруг головы летал снег, повернув голову, увидел, как шофер рулит одной рукой, а другой, в огромной рукавице, закрывает лицо от пронизывающего ветра и снега. А вот лобового стекла почему-то совсем не было.
Причина довольно банальная, камень от встречной машины в секунду превратил стекло в кучу мелких, рассыпавшихся по всей кабине, мелких стеклышек-камушков. Сталинит, одним словом. Так такие стекла, кажется, тогда назывались. Без всякой пленки внутри. Бац и огромная дыра, потом и остатки вылетят.
Делать нечего, пришлось у шапки развязывать “уши” и превращать свою форму в полноценную форму номер шесть. А так-как пялиться в открытое окно мне не было никакого смысла, я аккуратно сполз на пол, засунув голову куда-то поглубже к двигателю, где не так сильно дуло.
Еще раз, поблагодарив себя, что поехал в отпуск в шинели и шапке, аж дрожь сразу пробрала насквозь, как представил себя сейчас в бушлате и в беске на затылке.
Скоро сказка сказывается, самолеты тоже быстро летают. Вот и я, с бийского аэропорта, на маленьком самолете ИЛ-14 прилетел на старый новосибирский аэропорт, благополучно переехал в Толмачево, на самолете “смертнике” ТУ-104 добрался до Хабаровска, а там уж рукой подать и до Советской Гавани на АН-24.
- Товарищ капитан! Старший матрос Черданцев из краткосрочного отпуска прибыл без замечаний!
- Рог привёз?
- Никак нет.
- Я так и думал.
И понял, старший матрос Черданцев, что с этой самой минуты ты перестал интересовать своего командира и как человек и как последняя надежда на подъем его угасающей сексуальной активности, а иначе, зачем бы ему вдруг срочно понадобились панты марала. А тут стоит перед ним изрядно помятый старший матрос. Да!!!
-А почему ты, товарищ старший матрос, опоздал на целых пять суток из отпуска?
Хотя как я понимаю, этот вопрос должен был прозвучать первым, а уж о сексуально-лечебном роге, вторым. Молча, протягиваю ему отпускной билет с записью моего алтайского военкома и заверенной круглой, гербовой печатью.
Очень долго изучал Аркадий Михайлович этот листок бумаги. И на свет-то посмотрит и чуть ли не понюхает его. И хмыкал и бурчал себе под нос о чьей-то грубой работе. Но мы то знаем, что думал в тот момент мой доблестный командир.
А может я помог ему тогда, что не тратил напрасно сил своих Аркадий Михайлович на стороне впоследствии. Вот и остался он в живых на сей момент единственным из всех офицеров и мичманов части той поры. И с радостью я слушаю по телефону такой знакомый голос, подумаешь, что через каких-то пятьдесят лет:
- О, Черданцев!!! Как я рад услышать тебя, мой дорогой!!!
Предыдущая часть:
Продолжение: