КАК РОДНАЯ МЕНЯ МАТЬ ПРОВОЖАЛА…
Вот, наконец, и мне пришла повестка из военкомата. Давай, мол, дорогой, собирайся, и ждем мы тебя 10 ноября 1968 года в райцентре, готовым к убытию в места службы будущей. Полтора года непонятной отсрочки. Да почему же непонятной, людей под ружьё в те времена было достаточно, тем более с 18 лет призывать начали.
И пошел я служить довольно зрелым юношей, о девятнадцати с полтиной лет, уже полгода женатым и даже успевшим поработать два года в нашей куячинской восьмилетке учителем немецкого языка, там же, старшим пионервожатым, там же, библиотекарем и классным руководителем самого боевого шестого класса.
В те годы не было принято “косить” от службы. Наоборот все, стремились достойно отслужить и вернуться домой и чтобы не дай бог, не говорили про тебя:
- Гляди, идёт! А сам ни “туда”, ни в Красну Армию.
Нашим куячинским женщинам пальца в рот не клади – вмиг отхватят. А посему проводы, как и подобает, были многолюдными и шумными. Вот уже и песню звонкоголосые бабоньки затянули. Жалостную:
Последний, нонешний денёчек
Гуляю с вами я, друзья
А завтра рано, чуть светочек
Заплачет вся моя родня.
Заплачут братья мои, сёстры
Заплачут мать и мой отец
Еще заплачет дорогая
С которой шел я под венец.
Слушая эту песню рекрута, вроде как даже самого себя жалко стало. Куда судьба закинет тебя, как всё сложится? А наутро, 9 ноября 1968 года, у ворот дома, уже стояла пара, запряженных в сани, лошадей, на которых меня должны умчать в соседнее село, где нас, нескольких призывников, в райцентр уже повезут на крытой машине.
Пришли на проводы опять вся родня, соседи, знакомые. После стопки-другой, как и положено, пошли пешком до горочки за селом. Баянист, Морковкин Николай, уже играл и пел, вот же, блин, флотскую песню, со словами: - “Один паренек был калужский, другой паренек костромской”. Короче, там и чёрные ленточки вились, и кажись, погибли в боях с фашистами оба паренька в конце песни.
В райвоенкомате остригли наголо, но не отправили дальше в Бийск, ввиду отсутствия автобуса. Пришлось перед женой и отцом, которые приехали в Алтайское проводить меня, покрасоваться сутки лысым. Заночевали у тетки моей, Евдокии Анисимовны, я частенько вспоминал потом, что оставил на столе, не выпитую мной, стопку водки.
А назавтра, рукой помахав из автобуса провожающим, я покатил дальше. В то время я и не подозревал, что довезут меня, в конце концов, до самого края земли, где рельсы уже кончаются – потому как дальше уже морская гладь. И этого было мало, засунут вдобавок на остров даже, вроде как для пущего эффекта.
Бийский и Барнаульский сборные пункты запомнил плохо. Толпы разношерстной публики, одетых кто во что горазд, от грязных, рваных фуфаек, до очень даже приличных, “москвичек”. Спокойные, сельские парни и задиристые, городские “чуваки”.
Бесконечная толчея у дверей кабинетов, какие-то комиссии, перечеркивание номеров команд в документах. Наконец вроде всё устаканилось, то есть определилось. Команда номер 120, покупатели из морской авиации. Впервые увидел на ребятах в морской форме погончики голубого цвета. Очень пришлось по душе, что служат они не три, а два года и повезут сейчас нас военным железнодорожным составом аж до самого города Владивостока.
Знакомых никого не осталось, приходилось знакомиться заново, ребята кучковались уже по номерам своих команд, вокруг ребят-срочников, которые будут нас сопровождать до самого конца пути.
И еще запомнившийся момент тех дней, считай до сей поры, это звучащая во всех углах, под звуки расхристанных гитар, песня, тогда только-только появившаяся, под названием “Лада”. Эти полупьяные вопли, что “хмуриться не надо Лада и что твой смех, для меня награда”, звучали и на сборных пунктах и в вагонах до самого Владика. Ровно пятьдесят лет в ноябре минет с тех пор и даже сейчас, услышав эту песню, я невольно вздрагиваю и вспоминаю тот ноябрь 1968 года. Что, опять служить надобно ехать?
Когда погрузились в вагоны, то выяснилось, что в каждой ячейке плацкартного вагона, будем жить не по шесть, как предусмотрено правилами перевозки, а по девять человек. То есть нужно кому-то и на верхние, багажные полки, вскарабкиваться, что под самым потолком.
Двери вагонов закрыты на ключ, охрана – по два матроса с карабинами у каждой двери, причем не нашей национальности, а такие и мать родную не пожалеют, если что. Вот не помню, были или нет проводники тогда с нами в вагонах.
Доедали и допивали, что с собой везли из дома. Произвели “шмон” в один из первых дней пути, заставили выбросить всю варёную колбасу, если у кого такая еще осталась. Один парнишка отравился в соседнем вагоне, когда ел позеленевшую свою колбасу домашнюю. Втихаря, видимо ел, больше никто к счастью не пострадал.
Состав наш воинский шел крайне медленно. Да не один он был, оказывается. Их подряд семь штук друг за другом из Сибири на Восток двигались. Очень долго стояли на каких-то разъездах, полустанках, там и производили кормёжку из вагона-кухни, что была в составе эшелона. Запомнились только повара-азиаты в грязно-белых, форменных куртках, пригоревшая каша, причем почти всегда и жалкое подобие борща.
На станциях долго не стояли. Бывало иногда, что через приоткрытые окна, просили мужиков принести из магазинов какое-нибудь спиртное. Конечно, за наши деньги. И ведь приносили. Не обманывали. В большинстве сочувствовали нам, желали хорошо отслужить, поскорей вернуться домой, тут же вспоминали и про свою службу.
Приносили всегда, кроме одного раза, уже в конце пути, в Биробиджане. Паренек, скорей всего, биробиджанской национальности, сам вызвался порадеть нам и нашему теперешнему положению:
- Дяденьки, - кричал он в окно, да я вам мигом, магазин вон там, за углом, давайте денежки.
Выскребли из своих заначек последние двенадцать рублей. Убёг. До сих пор несёт. По приезду в Биробиджан, заскакиваю на вокзал иногда. Вдруг стоит, ждет. Нету-ти.
В нашем купе у меня была нижняя полка. Вроде и хорошо и в то же время не очень. С полусогнутыми ногами долго лежать невмоготу, а если вытянуться в полный рост, их сбивают с полки, проходящие мимо, пацаны. Так и в тот раз. Удар и мои ноги на пол слетели!
-Да ты что, совсем ослеп, и в бога, и в душу, и еще, куда ни будь! – нет, я выразился куда более витиевато и красиво, этим я владел в совершенстве.
- Что-о-о-о! А ну встать! Сержант, в карцер его!
Это был офицер, старший над нашими сопровождающими ребятами, глядя на которых, я сначала никак не мог понять, почему их, облаченных в морскую форму, называют сержантами, а не старшинами.
Но в тот момент меня это, признаться, мало волновало, сержант ли, или старшина поведет в карцер. Да, да, в карцер, под который был приспособлен холодный тамбур между вагонами. И только вот сейчас дошло до меня, что я тогда, по сути, получил своё первое взыскание, еще и до мест будущей службы не доехав.
Пробыв там непродолжительное время, тот же сержант меня и выпустил из мест моего заточения.
Вот так, с небольшими приключениями, почти полмесяца мы “пилили” до славного города Владивостока, пока пешком, порой ночною, не добрались до 21-го флотского экипажа. А на дворе стоял уже конец ноября 1968 года.
ФЛОТСКИЙ ЭКИПАЖ ВЛАДИВОСТОКА
Наконец, после полумесячного, не ахти легкого пути, мы наконец-то прибыли в последний пункт своего следования, город Владивосток. Моя память не сохранила, каким именно способом мы прибыли в экипаж, помню только, что передвижения наши по городу проходили в ночное время.
Не знаю, чем отличался этот экипаж от сборных пунктов Бийска и Барнаула, нам, кажется, в то время было всё равно, лишь бы побыстрее всё закончилось, вся эта неопределенность и тревожное ожидание, куда же нас все-таки определят.
Да, помещений было больше, людей тоже. Суета везде, кого-то грозят наказать, кого-то заставляют что-то делать, кому-то нужно мыть полы, а кого-то зовут в столовую. Крики, слова различных команд и вдруг в одном из углов раздается песня. Да, да, именно та, что преследовала меня всю дорогу и в то же время разительным образом отличающая от той “Лады”.
Парень играл на гитаре виртуозно, я, признаться, никогда раньше даже представить себе не мог, что можно вот так играть. И вдобавок, замечательно еще и пел. Сразу подумалось, ну этот парень не пропадет, будет служить в каком-нибудь ансамбле песни и пляски.
Чтобы искали среди нас артистов, я пока не слышал. А вот ребят, выискивающих спортсменов-перворазрядников и кандидатов с мастерами спорта, встречал. Конечно же, я, между нами говоря, считал себя и тем и другим, но природная скромность не позволяла мне выпятиться. Да и с разрядами слабовато, один только второй по волейболу, да и тот юношеский.
Певцом всё же я себя попробовал, но, а что из этого вышло, позднее расскажу. Ну, да, опыт пения на сцене сельского клуба у меня был, ох как же я проникновенно выводил, что бабки сморкались даже в свои платочки:
Я тебя не виню, нелегко ждать три года солдата,
Но друзьям напишу, ты меня дождалась
Вдруг вспомнил своё первое знакомство с гитарой. Было это два года назад, когда мы после окончания десятилетки, рванули помогать отстраивать заново, разрушенный от землетрясения, город Ташкент. Мы, это три придурка, которым на тот момент и восемнадцати лет не исполнилось, а посему взяли нас на стройку учениками маляров, как сейчас бы сказали, с денежным довольствием, куда как ниже прожиточного.
И вот в общежитии на Куйлюке, пока в ванне, под струёй холодной воды остывает арбуз, а на столе лежит булка свежего хлеба, это и будет нашим ужином, я прилежно учу три блатных аккорда. Три аккорда, под которые буду через два месяца исполнять в своей алтайской деревне, опять же три песни, но зато какие! Что поделать, такой уж репертуар был у моего учителя, парня, живущего в соседней комнате:
Что, братишка, склонилась твоя голова?
Что ты плачешь, слезу утирая?
Ты послушай-ка, друг, то, что я испытал
В этой жизни коварной, страдая.
А дальше, еще тошней. И грабил и убивал, чтоб свою цыганку одеть, но посадили всё же бедолагу в тюрьму. Но это минор, была в моём репертуаре песня и повеселее:
Сыпал снег буланому под ноги
В спину дул попутный ветерок
Ехал долгожданною дорогой
Заглянул погреться в хуторок.
Но это всё лирика, нам же надо возвращаться в суровую реальность того дня. Надо сказать, что морские авиаторы нас довезли до самого экипажа и вот всех, у кого была команда 120, пригласили в большую комнату, усадили нас и старший офицер стал говорить о том, что все мы, в будущем, можем стать стрелками-радистами морской авиации.
Служба тяжелая, опасная, придется летать даже к берегам Америки. Поэтому хорошенько подумайте, готовы ли к такой службе. А если кого-то из вас не устраивает такая служба, мы можем определить вас служить на земле, в обслуживающем персонале. Кто не желает быть стрелками-радистами, прошу встать.
Вот он, момент, когда меня в последний раз спросили о моём желании. Впредь за меня уже будут решать другие люди, с широкими и не совсем уж широкими, погонами на плечах. Думать долго не стал, на хрена мне их Америка с полётами, если есть возможность те же два года отслужить, как говорится “хвосты самолетам заносить”.
Встал не я один, чуть ли не треть не пожелала, как и я, летать к Америке. Офицер поблагодарил и попросил нас покинуть комнату. На улице, в курилке, доложили ребятам-сержантам, что нас везли, о состоявшейся беседе и нашем отказе. В ответ услышали, что глупее нас, они никого в жизни не встречали в и что тот офицер специально нас на “понт” взял, а теперь они не знают, что с нами будет.
А внутри здания сортировка призывников, по местам будущей службы, шла полным ходом. В одном углу будущие подводники делятся планами, как можно “закосить” в барокамере, чтобы кровь пошла из носа, в другом углу тоже свои проблемы решаются. Ждем своей участи, сказали, вызовут, когда нужно.
И точно. Теперь уже по списку, вызывают и усаживают нас за длинный стол, перед каждым лист бумаги и карандаш. Странно, у экзаменатора на плечах погоны черного цвета. А где же наши, цвета голубого неба?
-Задача предельно простая, вы должны за одну минуту, как можно быстрее написать несколько раз слово “Владивосток.”
-Понятно? Начали! – скомандовал парень с тремя лычками на черных погончиках.
-Значит не сержант. А это значит, что ты, Владимир свет Игнатьич, сам добавил себе год службы в соседней комнате, когда решил, что пусть к берегам Америки летят другие.
Затем, парень стучит на телеграфном ключе мотив буквы или цифры морзянкой, а ты должен максимально точно, торцом карандаша, повторить услышанное. И уже никто не спрашивал твоего мнения или согласия, а может быть ты совсем не хочешь быть радистом, даже если и убрали первое слово “стрелок”, мобуть ты желал быть кем-нибудь другим. Всё, ша! Впредь за тебя решения будут принимать другие люди, а ты, будь добр, беспрекословно их выполнять.
Как-то враз, прекратились шутки и смех. Вскоре строем проследовали до пирса, где нас уже поджидал ПСК, так же, в полном молчании, погрузились на него, катер отчалил и взял курс на остров Русский. Остров, про который бывалые моряки уже неоднократно говорили нам – служить можно везде, но на Русском… и замолкали.
НУ, ЗДРАВСТВУЙ, ОСТРОВ РУССКИЙ
Здравствуй, здравствуй, таинственный остров, о котором были много наслышаны, служить на котором советовали избегать все, кто только услышит это слово. Чем порадуешь или огорчишь парня с Алтая, что полстраны проехал, чтобы оказаться здесь, правда, совсем не по своей воле.
Оказалось, катерок нас привез к причалу школы связи в бухте Новик. Путь из города занял совсем мало времени, остров этот, как и ряд его собратьев поменьше, в прямой видимости от Владивостока.
В первую очередь с нас необходимо удалить всё гражданское. Одежду, обувь, волосы на голове, неважно, что они отросли после последней стрижки, на какой-то сантиметр всего.
Это всё происходило то ли в бане, то ли в каком-то санпропускнике. Полвека ровно прошло, многое позабывалось, возможно, наше переодевание было накануне в экипаже даже. Но у меня оно пусть пройдет уже в школе связи. Ничего страшного.
Персонал из срочников и сверхсрочников присутствовал. Одни стригут, другие следят, чтобы сбрили лишнюю растительность в местах интимных, хлорным раствором обработают, там, где надо, опять же на случай всякий.
После этой процедуры наступает торжественный и волнующий момент – переодевание в форму морскую. Про трусы пока забудьте и не возмущайтесь, вот вам кальсоны, причем варианта зимнего. Умора, никто из нас никогда не носил сей атрибут нательного белья. Ширинка вроде и есть, а пуговок нема.
Вспомнился, прочитанный в детстве случай, как императрицу Екатерину, прокатили на яле подданные её Величества, русские матросы. Посадили на корму, а сами так старательно, так усердно гребли, что у всех хозяйства-то и вывалились из штанов через ширинки. Зело смущалась молодая Катенька, как ни старалась глазки отводить в сторону, но непорядок в форменной одежде моряков так и стоял пред ее очами.
И издала свой высочайший указ вскоре, запрещающий ширинки на брюках флотских, а вместо оных учинить боковые клапаны. Может сия сказка и ложь, да в ней намёк. Ну, мы опять в сторону ушли.
Опытный сверхсрочник, наверняка зуб свой съел уже на этих переодеваниях, да скорей всего и не один. Наметанным глазом, едва взглянув на очередного товарища в белых кальсонах, дает указание своим младшим подручным, какие размеры и рост обуви и одежды требуется этому будущему грозе морей и океанов.
- Товарищ старшина, - раздается писклявый голос, а у меня шапка маленькая. Не лезет на голову.
-Ну, надо же, сам плюгавенький, а голова как у Ленина.
-А ну, подойди ко мне,- подзывает он к себе пока еще будущего матроса.
И тут я увидел такое, что и через пятьдесят лет поражаюсь изобретению этого неизвестного Кулибина. Возле него на столе стоял агрегат, похожий на лысую голову будущего курсанта, но с ручкой. Нахлобучивает шапку на этот агрегат, делает несколько оборотов рукояткой. Слышен треск ниток или материи или того и другого:
-А теперь?
-Во, нормально! Как раз! – из-под шапки только глаза выглядывают довольного обладателя, враз, размера на два, ставшего бОльшим, зимнего, головного убора, то бишь, шапки.
- Следующий?!
Наконец процедура одевания закончена, лишние вещи, те, что пока не надо носить, уложены в рюкзаки. Да, забыл сказать, желающим отправить свои домашние вещи обратно домой, выдавались наволочки для отправки, но, по-моему, никто и не воспользовался этой услугой.
Всех моих новых товарищей развели по казармам подошедшие инструктора, а со мной заминка произошла. Никому я не понадобился, сказали, пойдем пока в столовую, покормим тебя. Столовая огромная, множество столов, на них в строго определенном порядке миски, кружки, ложки. Никого нет, видать время обеда или, скорей всего, ужина еще не подошло. Не помню чем и как, но покормили.
А вскоре меня разыскал какой-то старшина 1 статьи, со сросшимися на переносице, черными бровями.
-Твоя фамилия Владимир Черданцев?
-Да,- пока еще только так я умел отвечать.
- Тогда следуй со мной. Я за тобой приехал, - в руках у него уже был пакет моих документов. Как он мне потом неохотно объяснил, он вероятно вообще со мной в тот момент не хотел разговаривать, что мы сейчас находимся в, так называемой, основной школе связи, а ты будешь учиться в филиале этой школы, на той стороне бухты Новик.
Ну и ладно. И на этом спасибо. Подошли к причалу, там стоял ял с гребцами-матросами на борту. Мы сели в него, и ребята быстренько переправили нас на ту сторону. Пешком стали подниматься вверх в горку, где уже виднелись какие-то здания. Увидев бегущий меж камней ручеек, быстро наклонился, как мы всегда это делали на Алтае, чтобы напиться, как тут же услышал грубый окрик:
-А ну, встать! Никогда больше не пытайся пить из таких ручьёв. Гарантированно заработаешь отравление.
Вот оно, уже первое отличие от нашей, алтайской природы. Даже в ручье нельзя напиться. А моим сопровождающим в тот раз был старшина 16-й роты, старшина 1 статьи Сиюшев. Видел я его потом, лет десять спустя, в Хабаровске, на флотских офицерских курсах. Заметно постаревший, с мичманскими погонами на плечах, нес знамя части на каком-то празднике. Но это так, к слову.
А в ротном помещении Сиюшев подвел меня к коренастому, старшему матросу:
- Принимай в свою смену курсанта Черданцева.
Неужели все мои дорожные мытарства закончились, неужели я обрел хоть на какое-то время дом, в котором можно немного расслабиться.
Расслабиться??? Да ты в своём уме, курсант? Всё только начинается. И немедля.
Ведь только что состоялся очередной набор курсантов на новый, учебный, шестимесячный период. В ротном помещении не хватает мест, где можно поставить кровати. Вынуждены, в том числе и нашей смене, вместо двух ярусов, монтировать трех ярусные кровати. Суета, новобранцы с глазами по полтиннику каждый, шарахаются из угла в угол, не зная, что делать.
Инструкторы и заместители командиров взводов чуть не с матами не могут навести порядок в сменах, не зная даже своих курсантов в лицо. Нужно немедленно, в первую очередь подписывать каждому выданное обмундирование, иначе потом начнется утеря, воровство и пошло, поехало.
Никто не отменял наряды на службу, нужно назначать дневальных, отправлять в камбузный наряд, чистить ту же картошку, иначе голодными останемся. Это я к тому, что немного трудновато было нашим непосредственным командирам именно в первые, несколько дней.
Через несколько дней стало значительно легче и нам и нашим наставникам. Каждый знал своё место в строю, знал в лицо своих командиров, не так умело, но научились все же складывать свои робы на баночки. То есть появилась возможность начинать полноценный учебный процесс.
УЧИТЬСЯ ВОЕННОМУ ДЕЛУ НАСТОЯЩИМ ОБРАЗОМ (В. И. Ленин)
Что, ребятки, напрочь, забыли этот лозунг? А он ведь везде висел в период нашей службы. И коли уж привезли нас за тридевять земель от родного дома постигать это военное дело, так и начнем, благословясь. Тьфу-тьфу, какое там благословясь, под ленинскими словами то.
Как бы кому не показалось совсем скучным моё повествование, но придется немного рассказать, в какую же среду нас тогда, в конце ноября 1968 года, поместили.
Остров Русский в те годы просто нашпигован был воинскими частями, преимущественно флотскими, было и несколько школ, готовящие кадры для Краснознаменного Тихоокеанского флота. Одной из этих школ и была школа связи, она же, войсковая часть 69268, которая, готовила младших специалистов связи для КТОФ. Спецов многих специальностей готовили, вероятно, не менее десятка, а может даже и больше.
На филиале этой школы, куда и я был определен, было всего две роты курсантов. В соседней, 15-й роте, под командованием легенды острова, майора Ивана Андреевича Бенко, готовили, преимущественно, радистов особого назначения, или, если коротко, радистов ОСНАЗ, главной задачей которых, был перехват радиограмм потенциального противника.
В нашей же, что через стенку от них, в 16-й роте был сборный “винегрет”: взвод электриков штурманских, взвод рулевых-сигнальщиков и наш взвод, одна смена радистов ОСНАЗ и наша 165-я смена радистов СПЕЦНАЗ, то есть специального назначения. Кроме солидного названия будущей специальности и того, что смена была единственной не только в школе, но и на весь ВМФ страны, особого восторга у нас и радости не вызывали.
Жаль, но вот специфику службы радистов СПЕЦНАЗ раскрыть не могу, не потому, что тайна военная, а потому, как в дальнейшем, мне не пришлось служить по этой специальности. Если коротко, то мы должны кровь портить нашим “супостатам”, заглушая и создавая радиопомехи, тем самым создавая им трудности радиообмена. Вроде так, Толик Журбин поправит, если что, он по этой специальности служил дальше.
Совсем недавно узнал, что моего знаменитого алтайского земляка, Василия Макаровича Шукшина, обучали именно этим специальностям на флоте, знал бы раньше, не было бы предела гордости моей. За Макарыча, ну и за себя, родного.
На “той стороне”, откуда меня доставили, была основная школа связи, количество учебных рот было значительно больше, вероятно штук пять. Там же и всё школьное начальство обитало. Не повезло семьям этих офицеров, кроме нескольких, старой дореволюционной постройки, зданий из красного кирпича самой школы, было там всего несколько домиков для их проживания, по-моему, их нарекли тогда “восьмихатками.”
Другое дело у нас. Поселок Экипажный в те годы, вероятно, был культурным центром острова. В каких-то двухстах метрах от нашей казармы, стоял двухэтажный красавец ДОФ, здесь же, неподалеку, располагался штаб учебного отряда, жилые дома, магазины, склады военторга и больница. Улица Экипажная протянулась по всему острову, связывая воедино все поселки и воинские части.
Ну, а теперь за учёбу, заветы Владимира Ильича нужно выполнять, а это значит – учиться военному делу настоящим образом.
В нашей 165-й смене, инструктором был уроженец города Алма-Аты, старший матрос, Паша Шахворостов, еще сам вчерашний курсант, а сегодня наш непосредственный командир, именно он будет с нами денно и нощно все эти полгода, именно от него зависит, как сложится твоя дальнейшая служба.
Или ты возненавидишь всех и вся, в том числе и саму службу, если попадется самодур, которому неожиданно выпала возможность издеваться, по сути, над беззащитными курсантами, упиваться своей властью и творить настоящий беспредел.
Волосы вставали дыбом, когда я читал в группе школы связи, об издевательствах в более поздние года. Не хотелось верить, что инструктор мог запросто сломать курсанту нос или челюсть, затушить окурок на его лбу. Загнать роту в столовую и после многократных “встать-сесть” выгнать из помещения голодными.
Эти самодуры и были властью в школе, офицеров это как будто и не касалось, именно с их молчаливого согласия всё это и происходило. Курсанты тех лет, мне кажется, перенесли свою злость и на нас, когда мы писали им, что у нас всё было по другому.
Такого беспредела не было и в помине, своих командиров мы уважали и старались служить по уставу. Не верят, и их понять можно, вскоре стали умирать от голода ребята на Русском, правда, не в нашей школе, а в школе оружия. Именно тогда, вся страна содрогнулась, узнав об этом. Но это уже был закат. Закат, страны, флота и самой школы.
Так вот, этот крепыш, Паша Шахворостов, 50-го года рождения, а запомнил потому, что младше меня на год был, стал нашим “отцом-командиром” на ближайшие полгода. Были и другие, например заместитель командира взвода, Володя Шефер, но абсолютно не помню, чтобы он с нами “нянчился.” Был даже командир взвода, капитан-лейтенант Болотников, неразговорчивый, вечно “смурной”, мужчина, по слухам, разжалованный капитан 2 ранга.
После распределения “спальных” мест, мне достался самый верхний, третий ярус. На нижнем – инструктор Паша. А вот средний ярус, самый узкий и неудобный, достался самому здоровому курсанту нашей смены, Валере Куршакову. Добродушному парняге, с вечной улыбкой на лице. А через узенький проход, снова трехъярусные кровати и так у всей смены, а это человек двадцать шесть, однако.
Шесть часов утра – в ротном помещении звучит команда ПОДЪЕМ! Зеленые ночники переключают на яркий свет и у тебя ровно 45 секунд, чтобы откинуть одеяло, спрыгнуть вниз, схватить, со своей табуретки-баночки, одежду и уже на среднем проходе одеться-обуться и там же встать в строй. Всего 45 секунд!
А как уложиться? Когда в этот проход между кроватями, а он равен ширине тумбочки или двух, друг на друге, спрыгивают сразу шесть человек. И всем надо быстрее. Пока слезешь с плеч одного, перепрыгнешь через другого, уже несколько человек одетыми стоят.
Стоп! Такого быть не может? Оказывается – может. Если втихаря, до команды, встать, потихонечку одеться и снова юркнуть под одеяло. Может и прокатило бы несколько раз, но зачем, же ты, одетый, сразу на средний проход прёшься.
Конечно, Паша и усёк и пресёк сразу это “ноу-хау”. Разумеется, сразу не укладывались мы в эти злосчастные 45 секунд. Были и “тренировки” после отбойные, но, опять же, Шахворостов не злоупотреблял этим. Единственный раз, он с инструктором соседней смены, устроил “соревнование”, чья смена быстрее оденется. Но за это получил моё порицание, конечно молчаливое, раз до сих пор его помню.
Но это всё равно лучше, чем в соседней роте случалось. Там, по рассказам, один подвыпивший лейтенант, подъёмы-отбои регулярно всей роте устраивал, но он хотел, чтобы рота была в строю, пока у него в руке зажженная спичка не погаснет.
Раз у меня получилось, что я начал рассказывать про день курсанта с подъема, тогда уж пойдем по распорядку дня дальше.
А дальше, самое нелюбимое моё занятие в ту пору, это утренние приборки. После подъёма, вся рота, все, без малого, двести человек выходят на утреннюю приборку, это, получалось, вместо зарядки, потому как ее, я как раз и не помню, чтоб когда-либо проводили.
Зима, на дворе уже вовсю декабрь, а ты из теплой постели вдруг попадаешь на улицу. Темень, только фонари раскачиваются на пронизывающем ветру. А ты плетешься по ступенькам в гору, там, где уличный туалет наш стоит. Там объект нашей приборки. Нет, не туалет, а куча шлака возле него, который мы должны лопатами шевелить. Не знаю до сих пор, для чего это нужно было делать? Возможно, чтобы куча была красивей или больше объектов приборки не нашлось.
Может быть, в те минуты завидовал другим курсантам, что в ротном помещении полы и умывальники с туалетом мыли? Да, вроде, нет. Смешно, сам уличный туалет, а это, побеленное кирпичное сооружение снаружи и внутри, с множеством “очков”, то есть дыр в бетонном полу, был объектом приборки, соседней, 15-й роты. Несколько курсантов, с ломами в руках, яростно орудовали ими, разбивая замерзшие “сталагмиты” в этих дырах.
Мы, замерзшие на ветру у этой кучи шлака, всегда норовили заскочить в туалет, чтобы немного там согреться. Но не тут-то было. Мне тогда казалось, что ребята были преисполнены чувством огромной ответственности за порученную им работу.
Нещадно выгоняли нас с вверенной им территории, даже дежурных у обеих дверей выставляли. Приходилось возвращаться к своей ненавистной куче шлака, а по громкой связи из репродуктора в предутренней темноте, звучала, запомнившаяся песня, в исполнении замечательной сербской певицы, Радмилы Караклаич:
Падает снег,
Ты не придёшь сегодня вечером.
Падает снег,
Мы не увидимся, я знаю.
И сейчас я слышу
Твой любимый голос,
Я чувствую, что я умираю,
Тебя нет здесь.
Ну что ж, слова в полный унисон с нашим настроением. Благо, приборка не сильно длинная по времени и нас загоняют в ротное помещение, чтобы приступили к утренним процедурам. А это значит, заправить красиво свои кровати, которые успели хорошо проветриться, благодаря откинутым на спинки кроватей, одеялам, умыться, у кого вылезла растительность на лице, то побриться.
Вот опять же случай вспомнил с этим бритьем. На моей свадьбе, одни из гостей, подарили мне механическую бритву “Турист”, возможно, многие из вас и не видели сие изделие и в глаза. Это прибор, с одним всего лишь ножом, а с тыльной стороны ручка для заводки.
Ну, принцип механического будильника. Завел пружину, побрил, сколько успел, потом снова завел. Мне, то, бритва эта, как бы и без сильной надобности, усы и борода мои еще были в дремотном состоянии, по-русски, еле-еле и то местами, а вот Паше, инструктору, дюже приглянулась. А так как тумбочка у нас была одна, он пользовался ею, но я его, почему-то, за этим занятием не наблюдал.
А тут заметил, что меня раз пропустил в наряд поставить, потом в другой. Непонятно, почему. Оказывается всё просто. Когда я решил побриться, а решетка то на бритве – того, сломана, значит. С дыркой. Да и бог с ней. Зато память о ней осталась, а так бы и сам давно забыл и вам не рассказал.
А по роте раздается одна из любимых команд: - “Личному составу построиться на среднем проходе для перехода на камбуз”. Это мы любим, это мы мигом. Сразу скажу, что дверь с торца нашего помещения, была в каких-то нескольких метрах от входа в столовую и поэтому в нее мы бегали раздетыми, а вот ребятам с соседней роты, приходилось одевать и шинель и шапку.
В помещении столовой, по всей длине зала, в два ряда, стояли столы. Много столов, коль левый ряд занимала наша рота, а соседний, правый, курсанты 15-й роты. За столы садились сразу с двух сторон, по ходу движения, по десять человек за стол, по пять на каждую сторону.
В первые дни наблюдалось неприятное и постыдное действо. Первые, кто заскочил за стол, с тарелки с хлебом, что стояла на краю, успевали схватить хлеба побольше, причем, белого. А тем ребятам, что садились последними за стол, хлеба уже не доставалось.
И вот начинается. Сидят, как жлобы, и смотрят, у кого же больше всех оказалось. Потом нехотя по кусочку отдают обратно. Да, в первые дни очень хотелось есть, хотя кормили нормально. Хоть и стыдно признаваться, но было такое в первое время, было, хорошо, что быстро сами и навели порядок. А говорит это о том, что с чувством коллективизма на гражданке, у части ребят были проблемы.
Ну ладно. И с этим разобрались. Бачковые, те, что сидят с краю стола, чумичками заполнили чашки кашей, разлили по кружкам чай, раздали сахар и масло и завтрак начался. Опять же вскоре команда раздаётся, теперь уже:
-16-я рота, встать! На выход, бегом, марш!
Короткий перекур в курилке на улице, кто в туалет бегом, сейчас начнутся занятия. Несколько раз по два часа, до тех пор, пока часа в два, не объявят команду на обед.
В первый месяц службы, до принятия присяги, учебный процесс устроен был так, чтобы побыстрее выбить из нас гражданскую дурь. Научить, беспрекословно выполнять команды командиров. Очень много времени уделялось строевой подготовке, изучению уставов, заучиванию наизусть военной присяги, сборке и разборке автомата.
Зубрёжке инструкций дневального, караульного, оповестителя, то есть те, где ты будешь нести свои будущие наряды. А еще нужно заучить наизусть фамилии своих командиров, от самых высоких, до самых маленьких. И ведь заучивали.
А сейчас начнем со строевых занятий на плацу. Время для занятий, прямо скажем, не слишком удачное. Хотя и в жару, вероятно, тоже не легче, не знаю, но стоять на плацу, мало того, что холодно, так еще этот противный ветер, который насквозь продувает наши шинели, не спасают и теплые кальсоны под тонкой робой.
Чтобы совсем не замерзнуть, любили маршировать, колонной по четыре, поэтому наша смена была по этой части на лидирующих позициях. Научились так стучать в лад, своими подошвами по асфальту, что каблуки у некоторых отлетали.
Совсем не любили, когда каждый шаг нужно делать по разделениям. Это когда под счет “Делай, раз!” стоишь, с высоко задранной ногой. Кажется, целую вечность. Качаясь, и чуть не падая, пока не прозвучит, “Делай, два!” Чтобы поставить её, наконец-то, на землю.
Не нравился мне и выход из строя с подходом к начальнику. Казались уж очень нелепыми все твои движения, может из-за высокого роста своего, может от неумения, а скорей всего и от того и от другого.
Если рядом на плацу проходили строевые занятия смены, где инструктором был старшина 1 статьи Петя Мураховский, всегда притягивала мой взгляд, его строевая выучка. Небольшого роста, в безукоризненно подогнанным обмундировании, когда он показывал тот или иной строевой прием, без любования на него нельзя было смотреть.
Нет, наш инструктор тоже хорошо ходил, но Паша был “шкафчик”, у него и талию было трудно под ремнем углядеть, а Мураховский был строевик, что надо. Да и под стать ему был второй инструктор, по фамилии Болотин.
Будучи в самоволке, Болотин, конечно же, не ожидал, что в нашу роту нагрянет проверяющий со штаба учебного отряда. А тот, каким-то образом, узнав о его отсутствии, решил дождаться его появления в ротном помещении. Половина курсантов проснулась сразу, после громких допросов, дежурного по роте и части, которые учинил, этот проверяющий.
Вторая же часть курсантов проснулась от громкого, чеканного шага по среднему проходу. Это наш “самоходчик”, узнав на входе обстановку в роте от дневального, решил вот таким неординарным способом, доложить о своем прибытии:
-Товарищ капитан 3 ранга, старшина 2 статьи Болотин прибыл из самовольной отлучки без замечаний, - так же громко, как и шаг свой, строевой, отчеканил инструктор.
Не знаю, какое взыскание он получил, но на гауптвахту, точно, не садили. А я в ту ночь, помнится, позавидовал находчивости и определенной смелости старшины. Не мямлил, не оправдывался, а рубанул, как есть. И это не могло не понравиться, в том числе и офицеру штаба.
Больше на строевых занятиях нам нравились приемы с оружием, то есть с автоматами Калашникова. А нам достались они десантного образца, с откидывающими, железными прикладами, так с ними один прием был, который любили выполнять больше всего.
Это когда прижимаешь его к своему левому боку, стволом назад и по команде “Приклады, отомкнуть!” Нажимаешь на фиксатор и откидываешь приклад вперед. Раздается синхронное, металлическое клацанье, что даже сразу чувствуешь какое-то единение, что мы, это один организм.
Приёмы с автоматами отрабатывали за углом казармы, там ветер был не такой пронизывающий, а с автоматами сильно не разгуляешься, все приемы преимущественно делаешь, стоя на месте. Перед перекуром или окончанием занятий, Паша командует “Автоматы, положить!”, несколько движений и они ровно, как штакетины в заборе, лежат на асфальте.
Всегда не завидовал некурящему курсанту, которого оставляли караулить эти лежащие автоматы. Мы же, веселой гурьбой взлетаем по ступенькам в курилку и вот уже с удовольствием затягиваемся своими “Примами”, а внизу парнишка, один-одинёшенек, ходит, среди лежащих, автоматов.
Обед проходит по той же схеме, что и завтрак. Только добавляется бачок с первым и вместо чайника с чаем, стоят кружки с жиденьким компотом, налитым всегда на три четверти объема оных.
Небольшой отдых и снова развод на занятия. И так до самого вечера, то есть до ужина. Потом небольшой отрезок личного времени, когда можно прочесть или написать письмо домой или просто поболтать с товарищами. А перед сном обязательная, вечерняя прогулка.
Такая же ненавистная, как и утренняя приборка. Опять плац, опять темень, опять мороз. Нужно ходить кругами и не просто ходить, а ходить с песней. Подозреваю, что песенный репертуар здесь передавался из поколения в поколение, то есть от одной смены, к другой, пришедшей ей на смену.
Не было никаких предложений, а что бы нам сбацать на сон грядущий. Нет, инструктор Паша, еще на последнем, вечернем, занятии достал листочек бумаги, наверное, времен своего курсантства, сказал, чтобы его все скопировали. Это, мол, и будет нашей песней на вечерних прогулках.
Никто, кажись, и слыхом не слыхивал, что и песня такая даже есть. Совершенно не помню, кто напел мотив этой песни, неужели сам Пашка, так ему, по-моему, в детстве кто-то, на что-то наступил, может и на ухо даже, а скорей всего, сразу на два.
Вообще, Пашка, молодец, ему было совершенно наплевать на то, правильно-неправильно ли, выводим мы свои рулады, самое главное, чтобы было громко, а еще лучше – очень громко. И вот двадцать пять глоток здоровенных парней разрывают ночную тишину острова песней, в которой только и запомнил слова:
Мы выносливы в жару,
Не боимся холода.
Не согнемся на ветру,
Наше тело молодо.
Эх, солёная вода,
Ветер на просторе.
Полюбилось навсегда,
Голубое море.
И если слова куплетов мы почти не запомнили, а может и пели один куплет всего, зато припев “эх, соленая вода, ветер на просторе” орали все, от всей души и очень-очень громко.
Интересно вспоминает о песнях на вечерних прогулках наш кок, Вася Горденко, который “курсантил” на той стороне, в основной школе: “Запомнилась строевая песня "Эх солёная вода. Ветер на просторе..." Потом у нас один курсант, помню фамилию Сорокин. У него зычный голос был, и он был запевалой. Не знаю, сам он придумал песню, или где услышал, но предложил нам на строевых спеть. Вот текст песни:
Он: Любушка, душечка, щуку я ловила...
а мы хором: Щукуя, щукуя, щукуя ловила...
Он: Любушка, душечка, уху я варила...
мы опять хором: Ухуя, ухуя, ухуя варила...
Он: Любушка, душечка, сваху я кормила…
мы: Свахуя, свахуя, свахуя кормила...
Прошло столько лет, а песня не забылась”.
А теперь представьте, что только в нашей роте было шесть, по числу смен, самодеятельных таких ночных ансамблей, а еще и в соседней роте столько же. И все поют одновременно на плацу, да каждый “ансамбль” свою песню.
Бедные жители близлежащих домов! Что им пришлось пережить от нашего песнопения тогда. Но что поделать, мы могли бы и потише или совсем не петь. Но!
И заключительная команда за этот день “Личному составу построиться на среднем проходе на вечернюю поверку!” Это значит, что еще одному дню нашей службы, наступил конец.
Впереди нас ждут еще много событий: поход на стрельбище, принятие присяги, несение нарядов, моя попытка стать певцом и многое-многое другое, но об этом, уже в других повествованиях.
СЛУЖБУ НЕСТИ – НЕ ИМИ, РОДНЫМИ, ТРЯСТИ
Вот так, с песнями и маршами на “свежем воздухе” мы и прослужили свой первый, из тридцати шести, нам отмеренных, месяцев. Пора присягу принимать, текст, которой, каждый из нас, назубок выучил. И зачем, спрашивается, надо ее было учить, если её потом всё равно читать нужно. Но мы теперь люди подневольные, сказали “люминь”, значит “люминь”.
Но сначала нам надо “отстреляться”, то есть выпустить из автомата, желательно в мишень, целых 12 патронов, из них три, одиночными и девять, короткими очередями. Не зря же мы его, этот автомат, так прилежно изучали, на время разбирали-собирали, чистили и смазывали. Наступил момент показать, как мы в этом преуспели.
Стрельбище оказалось на другой стороне бухты, так что, налегке, без своих личных автоматов, что были закреплены за каждым из нас, отправились по льду на ту сторону. Вероятно вся школа, а это гораздо более тысячи человек, в один день не отстреляется, но “конвейер” был организован четко, каждая смена на огневом рубеже долго не задерживалась.
Вскоре и наша очередь подошла. Был ли “мандраж» у нас в это время? Был, наверное. Сама обстановка располагала к этому, группа незнакомых офицеров и сверхсрочников, мишени, лежаки для стрельбы, всё вокруг флажками утыкано. А до этого многочисленные наставления и предупреждения – автомат в сторону от мишени не отворачивать, то-то нельзя и это тоже не смей делать.
А ведь еще нужно и в мишень попасть, редактор “Боевого листка” курсант Колесов потом должен в нем отобразить отличившихся и попенять за плохую стрельбу, других.
Ложимся на лежаки и мы, кажись, человек восемь. Первая смена уже отстрелялась. Последовала команда: “Магазины, примкнуть!” Послышался лязг примыкаемых к автоматам магазинов.
И тут раздается оглушительный взрыв! Не буду говорить за других, мне бы свои ощущения передать! Бабахнуло так, что сперва показалось, будто штаны сдуло с меня даже. Уткнувшись в снег мордой лица, мысли в голове одна тошней другой:
- Во, блин, попал, так попал! Ни хрена себе! Вот это жахнуло! Хорошо, что еще живым остался! Да что же могло случиться? Неужто у кого-то патроны в магазине сдетонировали?
Честное слово, не вру, как счас помню, эту мою первую мыслю про сдетонировавшие патроны. Потихоньку поворачиваю голову назад, боясь увидеть изуродованные тела моих товарищей и тех, кто обеспечивал эти стрельбы.
Дудки! Увидел я хохочущие лица, а запомнил лишь одного. Это был уже довольно пожилой сверхсрочник, с обвислыми, седыми усами, как у Тараса Бульбы.
Это он, старый дурень, подбросил к нашим ногам или петарду или взрывпакет, чтобы посмотреть на нашу реакцию, а потом поржать.
Реакция последовала незамедлительно. Когда раздалась команда: “Одиночными, пли!” из нашей лежащей шеренги послышались длинные очереди.
Очередью я в тот раз не стрелял, хватило соображалки поставить флажок на одиночные. Но и удовлетворения никакого не получил, когда посмотрел результат своей стрельбы на мишени. Вернее, отсутствие результата. До сих пор мысль свербит, а в свою ли я мишень в тот раз стрелял.
Конечно, Колесов свой “Боевой листок” выпустил. В нем фигурировала и моя фамилия. А вот сам процесс принятия воинской присяги почти не запомнился. Вроде в кабинете нашем, на втором этаже, даже без автоматов кажись, читали мы строки присяги:
“Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю Присягу и торжественно клянусь: быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников”. И так далее…
На календаре было 30 декабря 1968 года. И с этого дня мы стали полноценными матросами Тихоокеанского флота. По-моему, в тот день нас впервые и сфотографировали. В бескозырке, одной на всех. Вот, не помню, голландка тоже одна была, или мы в своих приходили. И полетели вскоре письма во все уголки страны нашей необъятной, конечно же, с нашими волевыми, мужественными физиономиями. Вы, конечно, помните еще наши стрельбы?
Встреча Нового 1969 года прошла буднично и тихо. У всех, без исключения, в памяти была встреча предыдущего года на гражданке, так что не будем о нем и говорить.
Расскажу лучше о том, как меня в артисты не взяли. Как-то по роте прошел слух, что собирают одаренных парней, умеющих петь или играть на каких-либо музыкальных инструментах. Ну, инструменты отбросим в сторону, а петь, так вот он я.
Опыт пения со сцены деревенского клуба у меня был на Алтае. Вы, сильно то, не смейтесь, на той сцене пел даже Кола Бельды летом 1968 года. Наглый парень, пока баянист ему проигрыш делает, он лампочку на сцене вкручивает или вообще в гримерку выйдет.
Я, конечно, не позволял так делать. Вы же помните мою песню слезливую, как девчонка парня с армии не дождалась.
Собралось нас в первый раз человек пять, одаренных самых. Повёл нас в ДОФ, Володя Шефер, баянист и замкомвзвода по совместительству. А в ДОФе микрофон даже предоставили, в деревне у нас его не было. Пацан, что со мной из роты пришел, спрашивает меня, ты, мол, как, по нотам поёшь или так?
Какое, по нотам! Конечно же, так! Я был похож тогда на киношную Фросю Бурлакову, что сыграла её опять же моя алтайская землячка, Екатерина Савинова.
И коль даже микрофон есть, то я решил в корне сменить репертуар. Прочь кислую лирику, как сказал бы наш куячинский директор школы, Андрей Иванович Расторгуев.
Подойдя к стойке с микрофоном, я запел:
Небо, небо, небо, небо, небо,
Тучами укрой родную землю,
Чтобы демон смерти не прорвался
В этот мир
Море, море, море, море, море,
Бурей, бурей, бурей разгуляйся, -
Пусть в пучине сгинет демон злобы
Навсегда.
М-да, уж. И тут пролёт. Оказывается, им не нужен был репертуар Муслима Магомаева, пусть даже с голосом самого Владимира Черданцева. Оказывается, организовывался доморощенный ВИА из курсантов филиала и собирался он играть и петь на танцульках по вечерам в этом ДОФе.
Очень вежливо мне отказали. Тольку Клопова с нашей смены оставили ударником. Ох и злорадствовал же я потом втайне над ним. Когда его в ДОФе увидел наш старшина роты, Сиюшев, с барабанными палочками в руках. Тотчас вручил ему в роте барабан, чуть больше пионерского, и приказал всегда барабанить в него, впереди роты, когда мы строем шествуем в тот же ДОФ. Так и барабанил до списания своего.
И правда, что тут переживать, мы что сюда, за тридевять земель, песенки приехали распевать? Конечно, нет. Будем лучше специальность свою будущую со всей силой изучать, в наряды ходить.
Кстати о нарядах. О тех, в которые я ходил там. Наверное, один из первых, это поставили меня дневальным в роте. Сразу скажу, возненавидел его сразу и так получилось, что больше им ни разу не был. А кому-то быть дневальным – в кайф.
Стою у тумбочки, у входа в роту. Пока еще день, холуайцев, которыми пугали всегда, если будете спать, украдут вместе с тумбочками вас, пока не предвидится.
Кто не знает, это подразделение морских диверсантов, которые тоже базируются на острове. Серьезные ребята, видел их около ДОФа, когда все пришли на какой-то концерт. Говорят, как минимум по два первых разряда имели каждый, а то и больше. И расписку, якобы, давали, что обязуются не применять на гражданке то, чему здесь научили их. Иначе…
Стою, значит, у тумбочки. Смотрю, по лестнице спускаются два командира роты. Один бывший, другой, только что вступивший в эту должность. Один из них, обращаясь ко мне:
-Дневальный! Прошу навести порядок в моём кабинете.
-Есть! – и бегом по лестнице на второй этаж.
В меру накурено, оно и понятно, два мужика всё же сидели. Окурки в урну, форточку открыл, что-то подправил, что-то подвинул.
Да, возле графина стакан, наполовину наполненный. Непорядок. Стакан в руку и в раковину содержимое. А что-то подозрительное учуяв, поднёс его к носу. Конечно же, своими, собственными руками, вылил в раковину полстакана водки!
Обидно? Не то слово! Были бы на голове волосы, может и подергал их от “радости”. Нет, не любил я быть дневальным, а с того дня, особенно. Ведь не будут же командиры, каждый раз при моем дневальстве меняться и водку в стаканах оставлять.
Еще один раз мне пришлось быть в наряде, думаете кем? Оповестителем!
В то время ведь не было сотовых телефонов, да и таких, толком, не было. А если тревога, а если какая заваруха? Вот для этой цели и нужен “гонец, золотая пятка”, чтобы быстренько пробежался по поселку, постучался, кому надо, в квартиру и передал приказ, мол, туда-то и туда вас требуют сиюминутно.
А сидеть этому гонцу-оповестителю надобно в штабе на первом этаже на табуреточке, именуемой в дальнейшем, баночкой, в аккурат у входа. А штаб-то не школы даже, а всего учебного отряда. Наряд ночной, днём офицеры должны быть на работе, а не дома с женами.
Пришел вечером, кому-то доложил о прибытии, вероятно, дежурному по штабу.
Огляделся по сторонам, тишина, ничего интересного. Прямо передо мной дверь, с надписью какой-то довольно странной - КРОСС. Наверное, помните, что помимо артистических данных, у меня еще и спортивные присутствовали. Недаром я в 10-м классе сиганул в длину на 5 метров 40 сантиметров, за что нас в Горно-Алтайск на какую-то олимпиаду сельской молодежи повезли.
Правда там одна деваха, совсем не сельской принадлежности улетела на 6 метров. А почему знаю, что не сельской, а, скорей всего, барнаульской? Так это по трусам же сразу видно. Если у меня, сельского, трусы, пошитые из черного сатина, чуть ли не до колен и когда я взлетаю в них вверх, то они, словно пиратские паруса, трепещутся на ветру. И приземляются на отметке 4 метра 80 сантиметров.
А у той, в обтяжечку, голубенькие, с вырезом по бокам и красненькой каёмочкой. Что в таких на шесть метров не летать-то. Ну вот, опять не в тему заговорил.
За дверью со спортивным названием время от времени раздаются шумы, потом дверь открывается, на пороге девушка с погонами, на которых две лычки.
Ё – моё! Это же в два раза больше чем у нашего инструктора, старшего матроса Шахворостова. Я по-быстрому со стула и в струнку! Посмотрела, ничего не сказав, куда-то ушла. Была бы шапка на голове, я бы и честь отдал. Как учили. Но шапка рядом, на столике осталась лежать.
Сознаюсь, как на духу, ребята, я ведь такие вставания со стула несколько раз делал. И перед старшей матроской и даже раз перед старшиной, не поверите, целой 1 статьи. Пока одна из них, добрая душа, не остановилась возле меня и не спросила:
- Ты, парень, случаем, не больной? Что ты всё время вскакиваешь, как ненормальный.
Да, сейчас- то смешно, а ведь тогда действительно до такой степени “зашуганы” были, что перед телефонистками и телеграфистками по стойке “смирно” вставали.
А еще, тоже один раз только всего побывал в интересном наряде, это ночная охрана кинобазы. Но это вообще кино, маленькое здание с кинобанками, никому бы и не нужна была бы и даром, но для курсантов самый подходящий пост. Во-первых, расположена эта база где-то у черта на куличках, до которой минут сорок топать по темноте. Потом стоит где-то, что рядом никаких строений не наблюдается.
И вот нам с Колей Пельменёвым доверили этот пост. Рядом с домиком какой-то сарай с углём, вот там поставили нам телефон ТАИ, за ручку крутанешь и докладываешь дежурному по филиалу, что ты живой и во все глаза бдишь за происходящим.
Но придя ночью для смены своего напарника, я его нигде не обнаружил. Неужели сняли нашего “товарища Пе”, как он любил себя называть. Прислушался, да нет, живой наш “товарищ Пе”, такой молодецкий храп из сарая доносится. Спит в тулупе, с карабином в обнимку, а рядом телефон у изголовья поставил, чтобы вовремя ответить.
Провода с клемм отсоединил, телефон подмышку и с шумом вроде бы побежал от него. Тот спросонья, хвать, телефона нет, и кто-то удирает от него со всех ног. Коля был маленький, кругленький, а тут, откуда прыть взялась, да еще в тулупе до земли.
С карабином наперевес, а карабин со штыком, бежал и орал. Думаете что? Нет, “не стой, стрелять буду!”,
-Телефон отдай, сука!
Пришлось расхохотаться и остановиться. Хоть карабин и без патронов, но штыком мог повредить организм мой, ведь почти догнал уже. А кругом темень, хоть глаз коли, можно и доиграться.
Пошел Николай в роту, чтобы через какой-то час вернуться обратно. Кажется, по два часа стояли, и я начал пристально изучать дверь кинобазы. Обитая жестью, она вся была истыкана чем-то острым, Ба, да это штыком карабина ее так изуродовали. Но когда на уровне груди и ниже, это понятно. А выше головы как? Кидали, значит, карабин, как копьё, скорей всего даже и двумя руками.
Попробовал – точно! Штык на несколько сантиметров ушел в дверь, а сам карабин раскачивается из стороны в сторону. А если бы он сломался, щелкнуло у меня уже опосля. Ну и какое бы я нашел этому объяснение. Пронесло.
А вот как вспоминает несение караульной службы на этом посту курсант, Вадим Степанец, что служил, несколько позднее, нас: “ Кинобаза, до настоящего времени, у меня в памяти. Стоял я там, на посту еще до приема присяги. Поэтому службу нес со штыком на поясе.
Карабина не было. Заступил на пост вечером. Вскоре стемнело. Надо иметь в виду, что я призывался в мае, а на посту "оказался" вообще в начале июня. Стемнело. И вдруг на территории базы гаснет свет. Вокруг темень жуткая.
В сумерках я успел ознакомиться с территорией, изучил дорожки, по которым буду ходить. И вот в кромешной темноте вижу свет фонарика, и движется он вдоль изгороди из колючей проволоки. У меня от напряжения (вглядываюсь в одну светящуюся точку) отключилось всё, что делается вокруг.
Мысль одна: меня идут проверять, как я несу службу. Для этого и свет отключили. Вспомнил все команды, которые я должен буду озвучить и приготовился к "диалогу"... И вот фонарик, надо же, сворачивает в калитку в изгороди и резко взлетает вверх...
И тут я увидел, что вокруг этих светящихся фонариков немеряно. Сразу вспомнилась одна из школьных дисциплин - зоология, из которой я знал о существовании в природе таких насекомых, которые светятся в ночи.
Дело в том, что в наших краях таких нет, и я такого явления прежде никогда не видел. Начал накрапывать дождь. Я ушел под навес. И дальше в памяти ничего не осталось от дальнейшего дежурства. Вот таким было моё первое дежурство на посту "Кинобаза". Больше я там не был.”
Или, само-собой, или каким-то другим образом, но вскоре все ребята смены нашли себе наряды, если не совсем по душе, то смирились и уже несли их до конца учебы. Были свои “штатные” дневальные, оповестители и камбузный наряд, в который и входил ваш покорный слуга. Ребят в камбузном наряде было больше всех, только нас, чистильщиков картошки было восемь человек.
Вечером со склада заносим в помещение столовой 12 мешков картошки, садимся ввосьмером в кружок и работа закипела. Подумаешь – каких-то полтора мешка на брата. В первые ночи было тяжко, бывало, просиживали часов до пяти утра.
Не успеешь одетым залезть под одеяло, уже кричат “Подъем”. В конце учебы, квалификация наша уже стала значительно выше, картошки стало меньше, были случаи, когда уже приходили в роту и до вечерней поверки. Вскоре попробовали на вкус и сушеную картошку, что в больших, железных банках была.
Запомнился случай один. Занесли мы своих 12 мешков, только уселись, заходит инструктор:
-Нужны два человека на переборку яблок. Есть желающие?
Какие, к черту яблоки, откуда им у нас взяться. В чем подвох? Ну, а что, собственно, мы теряем? Пока другие отказывались, я с товарищем, вот не помню, с кем, встали и пошли. Вывели за ворота, что за камбузом, дошли до каких-то складов, открывается дверь и мы видим посреди склада, огромную кучу, больших китайских яблок.
Две женщины, с коробок, вытряхивают содержимое. Нужно отбрасывать в сторону гнилые, а здоровые снова в ящики.
Работа с нами пошла у них скорее. Правда, поначалу мы работали только одной рукой, второй успевали совать во рты свои, кисло-сладкие плоды, чем вызвали смех женщин:
-Да не торопитесь вы, успеете наесться еще. Да и помыть их надо сперва.
Значит риск, всё же благородное дело. А кто не рискует, тот…? Правильно, не пьёт пару бутылочек бормотушки, за которой сбегала в магазин сердобольная кладовщица. За наши деньги, чтоб не подумали плохого.
Выпили, за их и наше здоровье. И пошли в часть обратным путем. А у наших ребят еще мешков шесть стоит с картошкой. Вывалили им, из роб своих, кучу яблок, коими женщины угостили на дорожку и спать пошли.
Всё правильно. Кто не рискует, тот и спать ложится под утро.
ВПЕРЕД, ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ, НЕТ, НЕ К ЗВЕЗДАМ, А СВОЕМУ МАЛОМУ ДМБ
Шли за днями дни. Мы взрослели. Уже меньше стало дурацких выходок, как по первости совершали. Вот курсант Васька Мусохранов, нормальный парень, земляк, с Барнаула, крепко сложенный крепыш с хрипловатым голосом.
Хоть убей, но не нравилось ему, на первых порах, подчиняться элементарным правилам сегодняшней нашей жизни. Где надо “молчать в тряпочку”, а если и отвечать, то только “Есть!”, “Так точно!”, “Никак нет!” начинал препираться с инструктором и даже с командирами, рангом повыше.
И, естественно, получал за это. Смотрим, опять нету нашего Васька, а он снова на своём “посту”, в ротном гальюне, “очки” драит. Однако же быстро Вася сообразил, что не победить ему эту систему, ушел от своей “отрицаловки” и вскоре стал нормальным, как и все, курсантом.
Или второй. Тот любил, когда получал из дома посылку, ночью шуршать втихаря, под одеялом, конфетными бумажками. “Провели беседу” и как “отшептало” у парня, впредь содержимое его посылок, как и все наши, поедались и выкуривались сообща, всей сменой.
“Знакомиться” с ребятами основной школы связи пришлось на общешкольном строевом смотре, куда пришли мы через бухту уже по крепкому льду. Когда на фоне белого снега я увидел стольких ребят, одетых, с ног до головы, во всё черное, зрелище меня, да не только, а видимо всех, здорово впечатлило. В ровных колоннах, посменно, повзводно, поротно, стояли более тысячи человек и это никого не оставило равнодушным, появилась даже какая-то гордость за всех нас.
Еще одна неприятность следом. Соскочил чирей, да в таком месте, что, как говорится, и сам не посмотришь и другим не покажешь. Сидеть невмоготу, отправили лежать в санчасть. Оказывается и на филиале у нас таковая имелась. Это очень холодная, неуютная комната, с несколькими кроватями для приболевших.
Командовал, по-моему, все этим, медбрат срочной службы. Да и начхать бы на этот чирей, но именно в февральские дни в эту комнату мне принесли телеграмму, в которой тёща моя, Лидия Артемьевна, поздравляла меня с рождением дочери.
А вот вскоре последовала третья беда, куда более существенная, чем первые две. 2 марта, а затем и 15 марта произошли вооруженные конфликты с китайцами на острове Даманский, что на реке Уссури. Погибли 58 наших ребят-пограничников. Впервые ощутили, что война, вот она, рядом.
Тем более что погибшие или учились вместе в школе или даже призывались вместе на службу с некоторыми нашими курсантами. Тревога и настороженность стали витать по филиалу. Даже шутки и смех стихли на время, только и разговоры про этот вооруженный конфликт.
Все курсанты школы связи, опять же под диктовку и приказам сверху, писали заявления с просьбой отправить их на Даманский. И снова моя память мне напоминает, что наша 165-я смена писала, почему-то другой текст. Который гласил, что мы, еще более усерднее, чем раньше, будем овладевать своей будущей специальностью. Чтобы поскорее занять своё место в частях и на кораблях флота нашего.
Получается, весь мой рассказ обо всём, кроме главного. А чему же, собственно, нас учили все эти полгода? Если бы меня спросили сейчас, какой багаж знаний ты вынес из стен школы, курсант Черданцев, я бы ответил так.
Если не считать общевойсковых дисциплин, и привития правил и норм, по которым потом жить и служить советскому матросу, в наши головы очень хорошо вдолбили азбуку Морзе. Мы научились принимать цифровой и буквенный тексты, сперва с минимальной скоростью, а когда строевых занятий стало гораздо меньше и потом они и совсем прекратились, скорость трансмиттера возрастала с каждым днем учебы.
Прием вёлся латинским шрифтом, как и у радистов ОСНАЗ. Занятий по передаче текстов при помощи телеграфного ключа, непременного атрибута всех радистов, было совсем мало, где-то часов двадцать всего. И это было большим минусом в моей будущей службе. Научил нас старшина кабинета, старшина 2 статьи Володя Новкин включать-выключать радиоприемники, настраивать их на нужные частоты. Но я, почему-то, из приемников запомнил только один, под названием “Крот”. Хотя нигде, кроме как на фотографиях, его больше не встречал. Везде и довольно давно уже, стояли “Русалки”, “Волнушки”, “Киты”.
Вот так и подошли к своему малому ДМБ, так некоторые ребята называли время окончания учебы в школе связи. Экзамены, все без исключения, сдали успешно, на второй год никого не оставили. Посчитали, что и предстоящих два с половиной года службы им вполне достаточно.
Месяц май года 1969-го. Занятий нет. Обстановка необычная и волнительная. Волнительная потому, что опять кто-то за тебя решает, куда же кого распределить. А тем более нашу смену, единственную в школе, выпускников которой распределяли по всем четырем флотам Союза.
Ходим, слоняемся по углам, а мне тут из дома мой “Зенит” выслали, пошли фотографироваться на улицу. Запечатлел на мачте своего инструктора Пашу Шахворостова и своего “обидчика” Пестерева. На мачте, одной из двух, где махали совсем недавно наши рулевые-сигнальщики.
О Пестереве. Появился долговязый парень у нас почти перед самым списыванием нашим. Будущий старшина кабинета какого-то. И вот этот долговязый, увидев меня, с засунутыми, в карманы, руками, сделал замечание. Я, естественно, проигнорировал. Он ловит меня во второй раз. И ведь заставил ведь меня набить эти карманы камнями, зашить их и ходить целый день, брякая ими, забавляя окружающих.
Затаил обиду на него. Думал, на всю жизнь. А недавно узнаю, что этого Пестерева, когда он служил на корабле, его случайно смыло за борт. И вот, пока хватились, пока развернулись и нашли, этот парень несколько часов сумел продержаться на воде.
Пришлось зауважать его сразу, и снять обиду свою. Может, если живой, то услышит меня.
Несколько дней наблюдал, как парни с роты, кто один, большинство же группами, покидают ротное помещение. Поредела и наша смена. Кого в Горностай, кого на Камчатку, на Балтику наш Пельменёв уже отчалил с кем-то.
Вызывают в старшинскую и меня. Капитан-лейтенант Болотников зачитывает свой вердикт – курсант Черданцев Владимир направляется для прохождения службы в Советско-Гаванскую военно-морскую базу. Но это всё же гораздо лучше того, что он мне предлагал несколькими днями ранее. Болотников “сватал” меня остаться в роте инструктором смены, чем вверг меня в неописуемый ужас. Нет, нет и нет!
Не хочешь инструктором – отправляйся тогда в Совгавань. И получилось, что не на оставшихся два с половиной года службы отправил, а почти на полста лет.
21 мая 1969 года поезд “Тихоокеанская-Советская гавань” повёз меня, одного-одинёшенького, в неизвестный, мне, город, но с красивым, морским названием. Советская Гавань.
Продолжение: