— Лида! Кофе сделай! — Валера не отрывался от телевизора. — И бутерброд. С колбасой.
Лидия Павловна поставила утюг. Посмотрела на мужа. На его вытянутые ноги на диване. На носки — дырка на большом пальце правой ноги, второй год уже.
— Сам встань, — сказала она негромко.
— Чё?
— Сам. Встань. Сделай.
Валера повернул голову. Посмотрел на жену так, будто она сказала что-то на китайском языке.
— Ты чего? Устала, что ли? Полдня дома сидишь.
— Двадцать два года, Валера. Двадцать два.
— Чего двадцать два?
— Кофе. Бутерброды. Носки. Рубашки. Ужин в семь, потому что ты любишь в семь. Суп без лаврушки, потому что тебе горчит. Полотенце на левом крючке, потому что ты привык.
Он уставился в неё непонимающе.
— Ну и чего?
Лидия пошла в коридор. Достала с антресолей большую клетчатую сумку — ту самую, с которой свекровь когда-то ездила на рынок. Вернулась в комнату. Открыла шкаф.
— Эй, ты чего делаешь?
— Пакую.
— Чего пакуешь?!
— Тебя.
Валера встал с дивана — первый раз за последние четыре часа.
— Лида, ты в своём уме?
Она сняла с вешалки его рубашки. Аккуратно сложила. Положила в сумку. Потом брюки. Потом свитер серый, который он носил каждые выходные последние три зимы.
— Стой! — он схватил её за руку. — Ты вообще что задумала?
— Ничего нового. — Лидия освободила руку спокойно. — Просто делаю то, что должна была сделать лет пять назад.
— Из-за кофе?!
— Нет, Валера. Не из-за кофе.
Она застегнула сумку. Поставила у двери. Вернулась за второй — тканевой, синей. Туда полетели его инструменты с полки, банка с гвоздями, которые он собирался забить «на следующей неделе» уже восемь месяцев.
— Лида, хватит клоунаду устраивать!
— Ботинки твои в коридоре. Туфли тоже забери, они пылятся.
Позвонила дочь — Наташа, тридцать лет, живёт в соседнем районе.
— Мам, пап пишет, что ты его выгоняешь. Это правда?
— Правда.
— Мама!
— Наташ, он тебе написал быстро. За двадцать два года ни разу так быстро не реагировал.
Молчание.
— Ну... может, вы просто поссорились?
— Мы не ссоримся. Мы никогда не ссоримся. Знаешь почему? Потому что я молчу. Всегда. Вот и перестала.
— Но куда он пойдёт?
— К маме своей. Она давно скучает, пусть ей кофе варит.
— Мама, это несерьёзно.
— Наташа. — Лидия остановилась посреди кухни. — Я последний раз была в кино в две тысячи четырнадцатом. Одна. Потому что папа не хотел идти, а одну меня не отпускал. Потом решила — ладно, не пойду. Ты помнишь, как я пела? В молодости.
— Ну... помню немного.
— Я перестала. Он говорил — раздражает. Я перестала. Подруга Зоя звала в санаторий три года назад. Он сказал — зачем тратить деньги. Я не поехала. Всё, Наташа. Хватит.
Трубку положила.
Валера ходил за ней по квартире.
— Это из-за Зойки твоей! Она тебя настраивает!
— Зоя тут ни при чём.
— Тогда из-за чего?! Я что, пил? Бил? Изменял?
Лидия обернулась.
— Нет. Ты просто жил рядом. Как стенка. Стенка не бьёт и не изменяет. Стенке не нужно ничего объяснять. Со стенкой спокойно. — Она помолчала. — Только холодно.
Он замолчал. Первый раз за весь вечер — по-настоящему замолчал.
— Я не понимаю, — сказал он наконец. — Чего тебе не хватало?
— Поздно спрашивать.
Сумки стояли у двери. Обе. Плюс пакет с его бритвенными принадлежностями и зарядкой от телефона.
Валера сел на табурет в коридоре. Прямо на табурет, не снимая куртку — она сама надела на него, пока он стоял столбом.
— Лида. Ну Лида. Давай поговорим нормально.
— Говори.
— Ну... я не знал, что ты так... что тебе плохо.
— Я говорила.
— Когда?!
— В две тысячи восемнадцатом. На кухне. Ты смотрел хоккей.
— Я не помню!
— Я знаю, что не помнишь. — Она взяла его кружку со стола — любимую, с надписью «Босс». Поставила в раковину. — В том и дело, Валера. Ты не помнишь. Ни разговора того, ни что я плакала в ванной на следующий день. Ни что я полгода ходила сама не своя. Ты не замечаешь меня. Уже очень давно.
— Но я же... я работал! Деньги приносил!
— Спасибо.
— Ты серьёзно?!
— Абсолютно. Спасибо за деньги. Только я тоже работала. И тоже приносила. И ещё готовила, стирала, убирала, на родительские собрания ходила, со свекровью твоей дружила, хотя она меня двадцать лет считала недостаточно хорошей. Всё делала. А ты деньги приносил. Хорошо. Зачтено.
Он смотрел на неё. В глазах что-то двигалось — медленно, как будто доходило с опозданием.
— Погоди. Ты что... ты правда хочешь, чтобы я ушёл?
— Да.
— Насовсем?
Лидия подошла к окну. За стеклом — серый двор, лавочка, тополь без листьев. Всё знакомое. Всё своё.
— Знаешь, что я сделаю завтра утром? — сказала она тихо. — Встану в восемь. Сварю кофе — себе. Одну кружку. Без бутерброда. Сяду вот тут, у окна. И буду просто сидеть. Тихо. Никому ничего не должна. Понимаешь?
Он не ответил.
— Бери сумки, Валера.
Он позвонил через три дня. Она взяла трубку.
— Как ты?
— Хорошо.
— Я у мамы. Она... ну, рада.
— Я знаю.
Пауза.
— Лид. Я думал. Много. Ты права была. Наверное.
— Наверное, — согласилась она.
— Может...
— Нет, Валера.
Снова тишина.
— Ты пела вчера? — спросил он вдруг.
Лидия удивилась. Помолчала.
— Пела. Откуда знаешь?
— Наташка сказала. Говорит, зашла к тебе, а ты на кухне поёшь. Я забыл, что ты пела. Правда забыл. Прости.
Она посмотрела на окно. На тополь. На серое небо, которое сегодня почему-то казалось светлее.
— Прощаю, — сказала она. — Только это ничего не меняет.
Положила трубку. Поставила чайник. Достала с полки чашку — свою, маленькую, с голубым цветком. Купила год назад, всё стояла в шкафу, некогда было доставать.
Время появилось.