Глава 1
Глава 2
Глава 3
МИФ. «Дитя в клетке»
Прежде чем рассказывать о Тутти, о том самом мальчике, и о той самой квартире на краю Москвы. О месте, где и когда всё началось, я должен показать образ, который пришёл ко мне не сразу. Долгие годы он жил где-то на дне, в тех слоях подсознания или памяти, куда мы редко заглядываем. А потом явился сам — сначала как смутное видение, «мальчика в клетке», как повторяющийся сон, а после сложился в историю, которая оказалась правдивее любых документов.
Этот образ постепенно трансформировался в миф, который я назвал: «Дитя в клетке».
В нём нет имён и дат. Только свет, тьма, Дитя и тот, кто смотрит. Но если внимательно всматриваться, то можно увидеть то, на что вы никогда не обращали внимание.
Сцена первая. Мир.
В центре всего Дитя. Дитя сидит к нам спиной и играет в свои игрушки.
Вокруг — мягкий свет. Он словно живой, самостоятельный, хотя нет ни лампы, ни абажура, ни нити, от которой он мог бы зажечься. Только шар — ровный, белый, с лёгким желтоватым переливом, как старая фотография, вдавленная в темноту. Свет не просто ложится на пол. Он словно мячик, который мягко коснулся поверхности и вот-вот сам отпружинит вверх — ровно настолько, чтобы не покинуть Дитя внутри.
Кадр замер.
Со всех сторон давит тьма. Она не нападает — она сжимает. Медленно, тяжело, как вода на глубине. Тьма хочет залить этот круг, погасить его, вжать в себя. Но свет держится. Не потому что он сильный — потому что он есть. Его существование — уже сопротивление.
Тьма дышит. У неё нет рта, но дыхание — это тишина, которая замерла. Свет молчит. Он только держит границу.
Дитя переставляет кубики. Тьма замечает этот жест. На мгновение её давление слабеет — ей интересно. Но свет тут же становится плотнее, жёстче, и тьма отступает, но не уходит. Ждёт.
Дитя не оборачивается. Вообще никогда не оборачивается. Тот, кто смотрит на Дитя, смотрит из этой тьмы. Как будто сама тьма имеет глаза.
Подойти ближе тьма не может — свет сопротивляется. Дитя не повернётся. Сидит и спокойно играет. Как будто в безопасности. Можно позвать — Дитя не услышит. Дитя в своём круге, в своём свете, в своей игре, которая длится уже так долго, что время снаружи перестало существовать.
Тьма ждёт. Дитя играет.
Свет держит границу.
Это длится вечность. Это длится мгновение.
Здесь нет разницы. Здесь нет пола.
Сцена вторая. Беспокойство.
Из тьмы вырисовывается человек.
Человек не различим — то ли женщина, то ли мужчина. Только тёмный силуэт. Никаких деталей. Только очертания, только слияние с этой тьмой. Силуэт спокоен. Силуэт смотрит. Силуэт наблюдает за Дитя, но не приближается. Стоит на границе, где свет ещё не стал сопротивлением, а тьма — поглощением.
Дитя чувствует взгляд. Но не оборачивается. Дитя знает: если смотрят — значит, кто-то здесь есть. Значит, мир устроен правильно. Спинка Дитя – маленькая и прямая, чуть заметно расслабляется. Пока силуэт здесь и наблюдает — Дитя в безопасности. Не потому что силуэт защитит. А потому что взгляд — это закон. Пока есть свидетель — есть существование.
Силуэт стоит долго. Потом медленно, бесшумно начинает отдаляться. Идёт спиной во тьму, всё дальше и дальше от света. Тает, расплывается, сливается с темнотой — и вдруг исчезает совсем.
Силуэт растворился во тьме.
Дитя замирает. Дитя не обернулось, но что-то изменилось. Спиной Дитя чувствует: там, где только что было давление взгляда, теперь пустота. Ощущение взгляда постепенно исчезло. Сначала ослабло, а потом именно исчезло. Как будто у мира отключили гравитацию.
Дитя медленно опускает игрушку. Поднимается. Очень медленно, будто во сне, поворачивается и идёт — туда, где только что был силуэт. Туда, где тьма. К границе света.
Шаг. Другой.
Свет позади Дитя, но не гаснет.
Тьма впереди — всё ближе.
Дитя идёт вечность. Может, миг. Всегда.
Сцена третья. Встреча.
Дитя подходит вплотную к тьме.
И упирается лбом.
Перед Дитя — не пустота. Перед Дитя — вертикальные металлические стержни, прутья, сотканные из этой тьмы. Холодные, гладкие, частые, как клетка.
Дитя берётся маленькими ручками за эти стержни. Вжимается лбом в холодный металл. Вглядывается во тьму за ними.
Там ничего нет. Только тьма. Абсолютная, безразличная, бескрайняя.
И тогда беспокойство, что родилось внутри, разрастается, становится тревогой. Она заполняет грудь, сжимает горло. Дитя не может выйти, не может позвать, не может даже заплакать — только сжимает стержни и смотрит в никуда.
Никого нет. Лишь тьма.
Тьма не отвечает. Она просто есть. И от этого маленькое «я» Дитя начинает терять точку опоры. Дитя тонет. Тонет в одиночестве, которое страшнее любого заключения.
Свет ещё горит. Тот самый свет, что был всегда. И кажется, что так было всегда. И всегда будет.
В центре всего — Дитя, только теперь лицом к нам.
Вот такой образ. Я не знаю, откуда он пришёл. Из снов, из памяти, из тех слоёв, где личное перестаёт быть личным и становится общим для многих. Но я знаю другое: чтобы понять, что случилось с Тутти в 1973 году и после, нужно держать этот образ перед глазами. Потому что Тутти — это и есть тот самый Дитя. Только тогда он ещё не знал, что окажется в клетке.
А теперь вернёмся в 1973-й. В тот год, когда трёхлетний Тутти впервые вошёл в квартиру, которая после трансформируется и станет прообразом его клети.
Часть 1. Переезд.
Этот путь начинался из привычного ему места, где он родился. Где-то на окраине тогдашней Москвы, в Новогиреево. В период с 1965 по 1970 годы старый дачный поселок был почти полностью снесён, и на его месте началось возведение современного жилого массива из хрущёвских пятиэтажек.
Тот переезд Тутти не запомнил — ему было три года. Но послевкусие осталось на всю жизнь.
Их семья получила отдельную квартиру. «Отдельная» — слово, пахнувшее для родителей победой, выстраданной за три года хождений по инстанциям. Тогда отец Тутти отработал три года в строительном кооперативе. Тутти этого не знал и для него этот переезд запомнился запахом сырой штукатурки, безликими стенами и пустынными комнатами, каким-то страхом, от ощущения быть на 11 этаже многоквартирного панельного дома. Помнит, как из форточки тянуло холодом, и этот холод смешивался с запахом примитивного орнамента влажных обоев. Правда на них отец пробовал что-то нарисовать, чтобы хоть как-то разнообразить мир ребёнка, но в пустых комнатах гуляло эхо — каждый шаг отдавался гулким стуком, словно ступали не по полу, а по барабану. Где-то за стеной слышались голоса соседей, и этот фон из разных инородных звуков проникал в самые ранние сны.
В памяти переезд был обрывками: метро, конечная станция, плитка в серо-жёлтых тонах, тревожная, незнакомая платформа пригородных поездов. Уже вечерело и смеркалось. Томительное ожидание, чтобы снова — куда-то ехать. Серая, дождливая, пропитанная сыростью погода. Забитая электричка с тьмой народу. Приезд в назначенное место было затемно. Потом пешком по темноте. Во мраке этого пути Тутти жался к взрослым, боясь оступиться. Ветер шуршал в редких кустах, где-то лаяли собаки — звуки чужого, ещё не обжитого мира.
Квартира встретила пустотой. Полупустые комнаты казались огромными, как залы в заброшенном музее. Примитивные бумажные обои, с которых ещё не сошла влага. Ничего личного. Ничего родного. Просто коробка. Прямоугольник пространства, отвоёванный у государства.
Тутти, трёхлетнего, усадили на новую с зелененьким матрасиком кушетку, пахнущую столярным клеем и свежим лаком. Включили телевизор — «Горизонт», кажется. Показывали мультики. Яркие, неестественно весёлые чёрно-белые картинки прыгали в полумраке, их звук — шипящий, призрачный — разлетался по голым стенам и возвращался обратно, искажённый и чужой.
Тутти сидел и смотрел. Не на мультики. Он всматривался в дрожащий свет, что отражался на стенах. Становилось жутковато. Он сидел на острове кушетки, в луче голубоватого света, запертый не в клетке из прутьев, а в клетке из их молчания, их свершившегося договора, их общей, выстраданной и такой чужой для него победы.
Снаружи, за окном, была тьма. Не мистическая — самая обычная, ночная тьма нового спального на окраине Москвы района, где ещё не горели фонари и не было ни одного знакомого дерева.
Отец в те дни был тенью. Тутти не знал тогда, что его пустота — родом с Чукотки, из военной части, где он научился не чувствовать. Он, молча, сидел в углу на кухне, курил в форточку, и дым уходил в ту самую тьму, которая облепляла непонятный ещё этот новый их мир звенящей тишиной снаружи.
Тутти выделили отдельную, полупустую комнату, завалили игрушками — словно пытаясь вещами заполнить пустоту, — и закрыли дверь. Правда это слишком громко сказано – комнаты была совершенно полупустой: две самодельных полочки под игрушки и кроваточка.
Тутти начал играть. Строить.
Тутти остался один в своей комнате, среди игрушек, которые должны были заменить тепло. Он начал играть. Строить. Он ещё не знал, что скоро его научат не строить, а подметать. Об этом — в следующей части.