К вечеру техника снова начала сдавать. Один блок лопнул, веревка порвалась, едва не утащив одного из солдат в воду. Мы сбились с ног, руки были в крови, но объект так и не показался на поверхности. Старший плотно сжал губы.
— Завтра попробуем еще раз.
Когда стемнело, над озером начали появляться светящиеся шары. Сначала я думал, что это игра света. Марево, болотные газы. Но они были слишком яркими, словно кто-то держал в руках фонари под самой поверхностью. Шары плавно двигались по воде, иногда зависали, иногда исчезали вовсе, а потом появлялись в другом месте. Один из грузчиков, Антипов, долго смотрел на них, не отрываясь, будто завороженный.
— Видите? – шептал он. — Они зовут?
Никто не ответил. Я чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, будто сам воздух пропитался электричеством.
— Кровь...
На поверхности воды плавал его старый платок, пропитанный багровым.
— Он ушел сам, — сказал радист, но голос его дрожал. — Или его забрали?
Мы пытались найти хоть какие-то следы в лесу, но все указывало на озеро. Остальные стали еще злее и подозрительнее. Ссорились по любому поводу. Каждый хранил при себе нож или топор.
Той ночью я не мог заснуть. В голове крутились мысли, которые не давали покоя. Почему именно мы? Почему это озеро? В какой-то момент я вспомнил о ящике с секретными инструкциями, которые нам выдали еще в Москве. До сих пор он лежал под замком, старший чекист хранил ключ при себе. Я подошел к нему, попросил разрешения открыть ящик. Он долго смотрел на меня, а потом, не говоря ни слова, бросил мне ключ. Ящик был тяжелым, обитым железом. Внутри связка бумаг, аккуратно перевязанных шнурком, и... еще один конверт, запечатанный сургучом. Мы открыли их у костра, в свете дрожащего огня. На первой странице стояла дата. Лето двадцать второго года. Я прочел вслух.
— Экспедиция к озеру. Цель — поднять объект неизвестной природы. Состав — восемь человек. Связь потеряна. Никто не вернулся.
В отчете были короткие записи. Слухи среди местных о проклятии, странные всполохи над водой, исчезновение людей. Все это мы уже переживали сами.
— Почему нам об этом не сказали? – спросил кто-то.
Старший только пожал плечами.
— Приказ есть приказ.
Я смотрел на эти бумаги, на выцветшие чернила и понимал, все, что с нами происходит, уже случалось раньше. Но если те не вернулись, что ждет нас? Огонь в костре трещал, искры взлетали в ночное небо. Светящиеся шары снова появились над водой, их стало больше. Кому-то показалось, что с озера доносится пение. Тихое, едва различимое. Но такое, что мороз пробегал по коже. В ту ночь никто не спал. Мы сидели у костра, сжимая в руках оружие, и ждали, когда рассвет принесет ответы. Но я уже знал, с каждым днем мы становимся все ближе к тому, что скрыто на дне этого озера. И теперь я не был уверен, что хочу узнать правду.
Утро принесло с собой ощущение безысходности. Мы сидели у костра, смотрели на озеро, где еще мерцали остатки ночных огней, и никто не решался первым заговорить. Все понимали. Назад пути нет, приказ не отменен, а каждый день промедление только увеличивает наш страх. Старший чекист рано утром поднялся, сухо приказал готовить вторую попытку спуска. Копылов, тот самый водолаз, который первым увидел глаза в глубине, теперь почти не говорил. Но когда ему велели надеть снаряжение, молча подчинился. Мы помогали ему. Руки дрожали у всех, ремни путались, насосы шипели, тросы скрипели на холодном ветру. Я невольно ловил себя на мысли, а выйдет ли кто-нибудь из нас из этого леса живым? Перед самым спуском я посмотрел на Копылова. Он избегал встречаться взглядом, будто уже был где-то далеко, под водой среди теней.
— Ты готов? – спросил я тихо.
Он кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то такое, что заставило меня отвести взгляд.
Мы натянули трос, проверили блоки, двое солдат встали у самой воды, остальные держали запасной канат. Оператор связи совсем бледный надел наушники, прислушиваясь к хрипам и треску эфира.
— Копылов, прием! — сказал он в микрофон.
— Слышу! — ответил тот с явной задержкой, голос его был глухой, словно из-под земли.
Копылов шагнул в воду. Я видел, как она засасывает его ноги, как на поверхности расходятся пузыри. Он ушел с головой, и трос натянулся, будто озеро не хотело отпускать добычу. Первые минуты шли нормально. Копылов докладывал о глубине, о холодном иле о какой-то металлической плите, на которую уперся зонт. Я напрягся. Плита. Мы переглянулись с чекистом.
— Пробую закрепить трос, — раздался голос Копылова.
Потом шум, возня, хрипы, непонятные слова.
— Тут знаки, много знаков.
Связь оборвалась, трос дернулся, и на поверхности всплыли крупные пузыри. Вода вокруг лязгнула, как чугун, и вдруг по всему озеру пошел рой пузырей, будто кто-то дышал на глубине.
— Тянем! – крикнул старший.
Я вместе с остальными налег на трос. Он был тяжелый, как никогда прежде. Каждый сантиметр давался с трудом. Плечи ломило, руки горели. Воздух вокруг стал вдруг ледяным. Пар вырывался изо рта, как в крещенские морозы. Я замерзал, хотя стоял в ватнике, а пальцы немели, будто погруженные в снег. С поверхности показался край металлического предмета. Огромный, ржавый, с врезанными по бокам непонятными символами. Я различал только отдельные линии, но даже беглый взгляд вызывал головную боль, как будто буквы шевелились, менялись прямо на глазах. Копылова вытащили почти без сознания, лицо серое, губы трясутся, глаза закатились. Он что-то шептал, но слов было не разобрать.
Мы вытащили саркофаг на берег. Его вес был чудовищным. Железо будто впитывало холод и сырость. Солдаты перешептывались, кто-то крестился, кто-то матерился. С этого момента лагерь словно накрыла волна безумия. Температура упала еще сильнее. Дыхание каждого стало видно, как зимой. Земля под ногами промерзла, в палатках стало невозможно спать. Я заметил, что у одного из солдат начали появляться пятна на руках. Темные, синюшные, словно следы от ожога.
— Что с тобой? – спросил я.
Он посмотрел на меня мутным взглядом.
— Жжет. Внутри.
Кожа на его лице тоже покраснела пятнами, лоб блестел потом. Я увидел, как по его шее пробежал мелкий тик, а потом он вдруг начал смеяться. Хрипло. Безумно. Вскоре заболели еще двое. Один начал видеть галлюцинации. По его словам, в палатке сидела его мать, звала к себе. Плакала. Второй видел светящихся людей, которые ходили между деревьев и шептали на чужом языке. Даже радист, обычно спокойный, стал жаловаться на боль в висках и странные видения.
— Это саркофаг, — сказал он однажды ночью. — Он нас всех заразил.
Я пытался убедить себя, что всему виной стресс, усталость, холод. Но когда у меня самого зазвенело в ушах, а в уголках зрения начали мелькать тени, я понял, здесь действует нечто другое.
Вечерами над озером снова появлялись шары, но теперь они подходили совсем близко к лагерю. Казалось, в воздухе пахнет железом и сырой могильной землей. Костер не грел, еда казалась горькой, вода из озера стала мутной, с привкусом ржавчины. Однажды ночью я проснулся от криков. Радист выбежал из палатки, хватая воздуха ртом, будто задыхался. Его глаза были полны ужаса, а на лице пятна, похожие на те, что появились у солдат.
— Они здесь! – орал он, указывая на лес ногу. — Они идут!
Я выглянул наружу. Вокруг лагеря между деревьями двигались тени. Высокие, вытянутые. Их очертания дрожали, как в жару над асфальтом. Они подходили все ближе, не спеша вытягивая руки. Кто-то выстрелил в темноту, кто-то схватил топор. Я слышал, как грузчик бормочет молитву, а старший чекист приказывает всем собраться у костра. Но тени не боялись ни огня, ни оружия. Они шли по кругу, все сужая его. Одна из теней отделилась от остальных. Скользнула к радисту. Он попытался убежать, но поскользнулся, упал. Я бросился ему на помощь, но вдруг почувствовал, что ноги словно вросли в землю. Не мог сделать ни шага. Тень накрыла радиста. И он исчез в черном облаке, будто его затянуло в другой мир. В лесу раздался крик. Долгий, пронзительный, не похожий на человеческий. Потом все стихло. Мы остались у костра, дрожащие, вымотанные, не в силах даже говорить. Вокруг по-прежнему бродили тени. Иногда совсем близко, но не подходили вплотную. Будто выжидали, пока у нас не кончится надежда. Я смотрел на саркофаг, который лежал на земле, покрытый инеем, и понимал. Теперь мы в его власти. И лес, и озеро, и все, что в них скрыто, смотрят на нас сквозь ночь. Я не знал, сколько еще мы выдержим. Но чувствовал, самое страшное только начинается.
Я не помню, сколько мы просидели у костра, вцепившись в холодные рукояти ножей и топоров, ожидая нового нападения теней. Никто не спал. Мы лишь притворялись, что дремлем. Но каждый звук, каждый шорох выбрасывал нас из забытья. Саркофаг лежал посреди лагеря, покрытый инеем, будто только что вынутый из-подо льда. Его металлические пластины были усеяны непонятными знаками, которые казались все более чуждыми и живыми. Мне казалось, что ночью они светятся изнутри. В какой-то момент воздух стал гуще, как перед грозой. Только вместо электричества в нем витал ледяной ужас. Огонь в костре вдруг погас, хотя ветра не было. Мы переглянулись. На лицах паника, бессилие, отчаяние. Тогда же я впервые услышал, не снаружи, а где-то внутри головы, тихий, тянущийся, как липкая паутина, шепот. Он доносился, казалось, из самого саркофага. Сначала я решил, что схожу с ума, как и остальные, но потом понял. Слышу не только я. Старший чекист сжал виски руками, кто-то из солдат зашептал что-то в ответ. Шепот был на странном языке, но смысл проникал прямо в мозг.
— Открой! Позволь выйти!
— Вы слышите? – спросил напарник, молодой грузчик по фамилии Полевой.
— Да, — выдавил я, и голос мой предательски дрожал.
В этот момент с саркофагом начало происходить нечто необъяснимое. Металлические пластины, покрытые инеем, задрожали, между ними заструился черный пар. Казалось, внутри кто-то стучит, но не кулаками, а пальцами. Тихо, терпеливо. Затем одна из пластин медленно, со скрипом, отъехала в бок сама собой, открывая узкую щель. Из нее повалил еще более густой туман, а вместе с ним — тот самый шепот, только теперь громче, почти различимый, звенящий в ушах, как звон ржавого железа. Солдаты не выдержали. Один бросился к лесу, другой начал судорожно молиться, третий, шатаясь, подошел к саркофагу и, не сводя с него глаз, стал бормотать чужие слова. Я понял лишь одно — он повторял свое имя. Крики и стоны сливались с тишиной, сгущавшейся вокруг. Остальные рванули к лодкам, стоявшим на берегу. Я бросился вслед за ними, надеясь, что хоть на воде мы будем в безопасности. Но выбежав на берег, мы увидели. Лодки разломаны в щепки, весла сломаны пополам, одна лодка исчезла вовсе, а там, где она стояла, вода была темной, густой, как нефть.
— Нет, нет, нет! — Полевой схватился за голову. — Мы не выберемся!
В этот момент озеро словно ожило. На берегу, чуть в стороне от лагеря, возникла фигура. Я бы сказал «человек», но у нее не было лица. Только смутный овал, из которого будто бы сочилась тьма. Фигура была высокая, тонкая, движения ее были плавными, неестественно медленными. Она скользила, почти не касаясь земли, и остановилась у самой воды. Я вгляделся и вдруг понял... Эта тварь не отражается в озере. Все вокруг — деревья, сломанные лодки, даже мы — отражались в черной глади, только она стояла на берегу, а вода оставалась пустой, как выжженное зеркало.
— Полевой, — прошептал я. — Ты это видишь?
Он только кивнул, сжавшись в комок. Фигура начала звать по именам. Сначала голосами наших погибших товарищей, потом голосами родных, потом моим собственным голосом.
— Иди ко мне, — звучало из тьмы. — Ты ведь всегда хотел узнать правду?
Я чувствовал, как ноги подкашиваются, как что-то внутри зовет меня сделать шаг вперед, бросить все, нырнуть в эту бездну. Остальные не выдержали. Двое кинулись к воде, третий упал на колени, захлебываясь слезами. Я едва удержал полевого, когда он как во сне потянулся к фигуре. В лагере тем временем начался настоящий хаос. Кто-то бился в истерике, кто-то пытался запереться в палатке, кто-то кидался на других с кулаками. Шепот стал гулким, вибрирующим, от него заложило уши, затуманился взгляд. Я понял. Если не уничтожить саркофаг сейчас, мы погибнем здесь все.
Я схватил топор, окликнул полевого, он молча, с лицом мертвецки бледным, взял лом. Мы кинулись к саркофагу, не обращая внимания на крики, на шепот, на то, что вокруг все стыло, как в могиле. Я ударил по металлической пластине изо всех сил. Топор отскочил, едва не выронив его из рук. Металл не только не поддался, казалось, будто он даже не поцарапался, а только отозвался глухим стоном, будто изнутри. Полевой с ревом вонзил лом в щель, что открылась между пластинами. Лом заскользил, как по стеклу, едва не вылетев у него из рук. Саркофаг дрожал, но не ломался. Казалось, что с каждым нашим ударом шепот становится только сильнее, а холод гуще.
— Не выйдет, — прошептал Полевой. — Он не даст?
— Пробуй еще! — закричал я, едва не плача. — Мы должны, слышишь? Мы должны!
Но с каждым ударом я чувствовал, как сила уходит, а внутри головы будто кто-то смеется, нашептывая имена, воспоминания, тайны, которые я пытался забыть всю жизнь. На берегу тень все еще стояла и ждала. Кругом бушевал ад. Кто-то бежал к воде, кто-то тонул в лесу, кто-то рыдал, кто-то смеялся. Я бил по саркофагу до онемения в руках, пока не понял. Металл не поддается ни времени, ни боли, ни нашим усилиям. Полевой опустил лом, посмотрел на меня пустыми глазами.
— Она идет, — сказал он, и я понял, что он говорит о фигуре, что теперь медленно приближалась к лагерю.
Я не знал, что делать дальше. Все, что мы знали о мире, рушилось прямо у нас на глазах. Оставалось только ждать. Или бежать. Но от такого не убежишь. В этот миг я услышал, как кто-то снова произнес мое имя. Уже совсем близко. За самой спиной.
Я не помню, как именно сорвался с места. Все смешалось в едином потоке. Шепот, который теперь бил в виски, стоны и крики товарищей, тяжелый топот по мерзлой земле. Я бежал, не оглядываясь, не различая, где лагерь, где озеро, где начало леса. Только бы подальше от саркофага. От безликого существа, которое все ближе и ближе звучало за спиной мое имя. Чужим голосом, будто из-под воды. Сквозь деревья пронеслась тень. Я услышал, как кто-то, возможно, полевой, закричал в темноте. Крик оборвался резко, как перерезанная струна. Вокруг мелькали фигуры. Одни знакомые, другие вытянутые, чернильные, сливались с туманом. Я не различал уже, кто жив, кто мертв. Все пространство вокруг было наполнено бегом, страхом, ледяным воздухом, который резал легкие. Ветки хлестали по лицу, я спотыкался о корни, проваливался в болотистую жижу. Сзади, между деревьев, то и дело мелькала высокая тень, то приближаясь, то исчезая в сгущающемся сумраке. Я слышал, как где-то совсем близко ломается хворост, будто кто-то огромный прокладывает себе путь сквозь чащу.
— Иди ко мне, — вновь прозвучало в голове. — Иди ко мне.
Я зажал уши руками, но это не помогло. Шепот бился внутри, в самой глубине черепа. Я уже не верил, что выберусь, когда среди стволов мелькнул силуэт. Черная покосившаяся избушка, забытая в чаще. Я кинулся к ней, споткнулся, упал на колени и, срывая ногтями кору, влез в полусгнившую дверь. Внутри было темно и холодно, пахло плесенью, гнилью и чем-то еще. Чужим, древним. Я захлопнул дверь, навалился на нее всем телом, пытаясь унять дрожь в руках. Снаружи слышался топот, тени скользили по окнам, но внутрь никто не входил. Я огляделся. В углу, на груди гнилых тряпок и ржавого железа, валялась кожаная тетрадь, выцветшая, почти рассыпающаяся в руках. Я открыл ее наугад. Почерк был резкий, нервный, но русский, местами вперемешку с какими-то странными символами.
Первая запись.
«22 год. Мы пришли к озеру. Оборудование ломается. Люди слышат голоса». Я читал, торопливо перескакивая через строки. Все, что пережили мы, было описано там. Шепот, исчезновение, всполохи над водой, изуродованные животные, леденящий холод, болезни, галлюцинации».
Последние страницы были исписаны почти бессвязно.
«Существо выходит из воды. Кости складывают слова». И дальше только каракули, следы грязи и крови. Но между строчек я все же вычленил главное. Единственный способ остановить это — обряд. Кровь, огонь, земля с берега, соль. Мы должны завершить круг, не забыть слово. Если ритуал не завершен, оно возвращается...»
Я судорожно искал подробности, что за слова, как завершить круг... В записках только обрывки. Жечь соль, обвести круг, читать вслух. Не слушать шепот, не смотреть в глаза.
Снаружи заскрипела дверь. Я прижался к стене, сжав дневник, и увидел в мутном оконце. Тень стоит совсем близко. Будто ждет, когда я выйду. Шепот стал нестерпимым.
— Открой. — Позволь.
Я вытряхнул из кармана горсть соли, что осталось с последнего привала, вырвал из пола щепку, поджег ее спичкой. Огонь дрожал, но не тух. Посыпал соль на землю, нарисовал круг, как было написано. Начал читать вслух первые попавшиеся строки из дневника, стараясь не слушать голос в голове. Вокруг круга воздух стал плотнее, тень в окне застыла, на мгновение, казалось, даже отступила. Я видел, как нечто тянет ко мне руку, длинную, узловатую, но не может переступить границу круга. Я читал громче, почти кричал, пока голос не сорвался. Огонь затрещал, соль начала чернеть, а существо вдруг заскрипело, как старое дерево на ветру. Но что-то пошло не так. Круг треснул, соль рассыпалась, и огонь потух. Я почувствовал, как что-то холодное коснулось моего плеча. Не рукой, а будто взглядом, и все внутри сжалось от ужаса. Я бросил дневник в угол, схватил щепку, что еще тлело, и, не помня себя, кинулся к выходу, отталкиваясь от стен, едва не сбив дверь с петель.
Я вырвался наружу, не разбирая дороги. Бежал сквозь лес, пока не увидел сквозь ветви светлеющее небо. Рассвет. Тени позади растворялись в утреннем тумане. Шепот стихал. Становился все тише и тише, пока не исчез совсем. Я выбежал на просеку, обессиленный, с разбитыми руками и лицом, с выцветшей тетрадью в кулаке. Озеро осталось где-то за спиной. Вместе со всеми, кого оно поглотило. Я не знал, почему мне удалось уйти. Может, потому что обряд хотя бы на миг задержал существо. Может потому, что оно позволило мне уйти самому рассказать эту историю. Но с тех пор каждую ночь мне снится черная вода. И я до сих пор слышу шепот, который зовет меня по имени.
***
Прошло много лет с той якутской экспедиции. Иногда мне кажется, что вся эта история случилась не со мной, а с кем-то другим, будто я лишь прочел ее в чужом дневнике, как тот, что нашел в избушке у озера. Но стоит наступить ночи, стоит замолчать городу за окном, и я вновь слышу тихий зов. Такой же, как тогда. У черной воды. Я живу в Москве. Вроде бы обычная жизнь. Работа, магазин на углу, редкие встречи с теми, кто остался из прежних времен. Никто не догадывается, почему я не люблю говорить о прошлом. Почему не могу спать, если за окном идет дождь или небо затянуто тяжелыми тучами. Я боюсь воды. Даже в ванной доверяю с трудом. Иногда, когда мою руки, ловлю себя на мысли. Если опущу голову, увижу в зеркале не свое отражение, а темную гладь, за которой кто-то ждет.
Я пытался забыть, честно. Сначала надеялся, что время само зарастит раны. Писал рапорты, давал показания, старался не вспоминать ни имен, ни лиц, но все это возвращается в снах. Там я снова молодой, снова иду по мшистой тропе, снова слышу чужие шаги за спиной, а потом тот самый шепот.
— Вернись.
Бывает, среди ночи просыпаюсь от чувства, будто кто-то стоит рядом с кроватью и смотрит. Тогда я включаю свет, сажусь за стол, достаю старую тетрадь, ту самую, из избушки. Листаю желтые страницы, всматриваюсь в неровный почерк и понимаю... Все это было не случайно. Мы не первые и, боюсь, не последние, кто попал в западню того озера. Время от времени в газетах мелькают заметки. Пропал геолог, не вернулась экспедиция, обнаружены останки. Каждый раз у меня замирает сердце. Никто не связывает эти трагедии. Никто не помнит ни 22-й, ни 40-й год. Архивы молчат, рапорты теряются, имена исчезают. Но я знаю, что тайна жива. Я понимаю, что не могу унести эту историю с собой. Я пишу ее для тех, кто когда-нибудь увидит в сейфе серую папку с грифом «Секретно». Кто получит приказ ехать в глухую тайгу. Кто услышит про проклятое озеро и скажет себе: «Это просто слухи». Я хочу, чтобы они знали. Слухи – не всегда ложь. Иногда за ними прячется нечто такое, что лучше бы так и осталось на глубине.
Иногда я думаю, почему я остался? Почему выбрался, когда другие исчезли? Было ли это везение, или же озеро само меня отпустило? Может быть, оно просто ждет, когда я приведу за собой кого-то еще. Ведь сны становятся все ярче, зов все настойчивее. Иногда, мне кажется, я слышу не только голос из воды, но и голоса тех, кто остался там навсегда. Когда я пишу эти строки, за окном идет дождь. Капля стекает по стеклу, и в каждом блике мне мерещится знакомый силуэт. Высокая, безликая фигура на берегу. Она не отражается ни в одной луже, ни в одном окне. Просто ждет. Я рассказываю эту историю не для того, чтобы кто-то меня пожалел. Просто когда-нибудь, возможно, кто-то снова получит приказ, снова отправится к тому озеру. И тогда, может быть, вспомнит мои слова.
Тайна не раскрыта. Я не знаю, что лежит на дне. Не знаю, что проснулось, когда мы подняли саркофаг. Я только знаю. Озеро не забывает. Оно ждет. И однажды, рано или поздно, оно позовет кого-то еще. Если вы читаете это, не идите туда. Никогда.