Мы переписывались два месяца. Он представлялся крупным инженером, писал стихи про бетон и арматуру, присылал фото на верблюде с саблей. Мужественное такое фото, прямо кровь с молоком. Я повелась.
В тот день я записалась в салон с утра. Ногти сделала — и там, и там. Укладку, чтоб локоны лежали волосок к волоску. Чулки надела самые лучшие, с пояском. Юбку — карандаш, на шпильки втиснулась. Всё как положено женщине под сорок, которая решила, что судьба наконец-то повернулась лицом.
Адрес он скинул заранее. На карте глянула — вроде окраина, но терпимо. Думала, доеду на такси. Куда там.
Таксисты, едва слышали улицу, бросали трубку. Один сказал откровенно: «Туда, девушка, только на своем горбу, и то если вы верблюд». Я вспомнила фото с верблюдом, хмыкнула и поехала на метро. Потом на автобусе, который трясся так, что укладка начала сдаваться. Потом автобус кончился, и я пошла пешком по навигатору.
Навигатор сдох за километр до цели. Просто замолчал и показывал ровное поле. Я стояла посреди проселочной дороги, на шпильках, с застывшей улыбкой, и смотрела на горизонт. Там, в тени огромных тополей, торчала одинокая свечка — девятиэтажка. Других домов рядом не было. Поле, пара сараев, и эта башня, будто её сюда с неба сбросили.
«Где-то во глубине сибирских руд», — подумала я. Почему-то именно эта строчка всплыла.
Пока дошла до подъезда, каблуки проваливались в грязь по самую шпильку. Ветки хлестали по чулкам, я чувствовала, как на спине выступает испарина, а от ногтей на руках остались только воспоминания — я зацепилась за сумку и обломала один, когда вытаскивала телефон.
Подъезд встретил запахом. Кислым, резким, каким-то больнично-лошадиным. Потом я поняла: корвалол и конюшня. Ипподром, одним словом. На стенах граффити, почтовые ящики висят на честном слове, лампочка мигает, будто ей тоже страшно.
Лифт не работал. Табличка «ведутся ремонтные работы» висела так давно, что бумага пожелтела.
Шестой этаж.
Я шла и считала ступеньки. Сначала злилась, потом смеялась про себя, потом просто дышала и не думала. Перила липкие, пролеты узкие, на площадках валяются окурки. Где-то на четвертом я сбила каблук — просто навернулась, чуть не полетела кубарем, удержалась за стену и перепачкала ладонь неизвестно чем.
Накрашенная, с укладкой, на шпильках.
Дошла.
Дверь обитая дерматином, три замка — два нижних, один верхний, глазок на уровне лба. Я перевела дух, поправила юбку, вытерла грязную руку о платок, который достала из сумки, и позвонила.
Звонок дребезжал где-то в глубине, как комар в банке.
Сначала щелкнул один замок. Потом второй. Третий — с протяжным скрежетом. Я стояла и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Кто там сейчас откроется? Тот самый крупный инженер с верблюда? Или совсем другой человек?
Дверь отворилась.
На пороге стоял мужчина в костюме. В полном, парадном, с галстуком. Пиджак сидел так, будто его надели первый раз в жизни — плечи топорщились, на спине виднелись складки от магазинной упаковки. Сам он был бледный, чуть выше меня, с глазами человека, который только что совершил подвиг и теперь не знает, что делать дальше.
— Заходите, — сказал он и отступил в сторону. — Я как раз борща наварил.
Я перешагнула порог и попала в прихожую размером с лифт. В ней помещались только вешалка, на которой висело пусто, и обувная полка с одними тапками. Сняла туфли, встала босыми ногами на холодный пол и поняла, что чулки порваны окончательно — от пальцев до колена тянулась длинная стрелка.
— Проходите в комнату, — он суетился сзади, забирал у меня сумку, пытался повесить куртку на тот самый пустой крючок.
Я прошла.
Комната оказалась большой, но пустой. У окна стояла тахта, застеленная пледом в клетку. Рядом — письменный стол, на нем компьютер, монитор и стопка бумаг. Два стула. В углу прислонены к стене тубусы. Много тубусов, чертежные, разного диаметра. И больше ничего. Ни шкафа, ни полок, ни телевизора. Даже ковра на полу не было.
— Вы архитектор? — спросила я, кивнув на тубусы.
— Да, — он обрадовался вопросу. — Проектирую жилые комплексы. То есть хотел бы проектировать, пока больше бумажная работа, но мечтаю...
— Борщом пахнет, — перебила я. Пахло действительно сильно, наваристо, по-домашнему.
— На кухне, — спохватился он. — Пойдемте, я покажу.
Кухня оказалась еще меньше прихожей. Газовая плита, раковина, холодильник и узкий стол у стены. На плите что-то клокотало, булькало и выкидывало пар. Он метнулся к кастрюле, убавил огонь, помешал длинной ложкой.
Я стояла в дверях и смотрела на его спину. Костюм сидел мешком, брюки были длинноваты и собирались гармошкой на ботинках. Сзади, под пиджаком, угадывались худые лопатки.
— Садитесь, — он обернулся и показал на табуретку у стола. — Сейчас накрою.
— Подождите, — сказала я. — Снимите брюки.
Он замер. Ложка в его руке дрогнула, с нее упала капля на пол. Лицо вытянулось, побелело еще сильнее.
— Что? — переспросил он шепотом.
— Снимайте брюки, — повторила я спокойно. — Поглажу. Вон какие складки от магазина, вы же их первый раз надели.
Он смотрел на меня и молчал. Руки его начали мелко трястись, он поставил ложку, схватился за край стола.
— Я так не могу, — выдавил он. — Я не такой. Я надеялся... на долгие, вдумчивые отношения. На взаимное уважение, понимаете? На то, что мы посидим, поговорим, я борщом угощу...
— Я уважаю ваш борщ, — сказала я. — Снимите брюки. Я правда поглажу. Там с магазина складки, их отпаривать нужно, иначе заносятся и потом уже не разгладятся никогда.
Он выдохнул. Шумно, с облегчением, даже плечи опустились.
— Да-да, вы знаете... — забормотал он, расстегивая пиджак. — Я так торопился, так готовился, хотел встретить достойно, купил костюм вчера, думал, успею привыкнуть, но не успел, а утюга...
Он осекся. Снял пиджак, повесил на спинку стула и замер, держась за ремень.
— А утюга что? — спросила я.
— Утюга нет, — признался он тихо. — Так получилось. Все некогда купить, то работа, то командировки, то просто забываю...
Я молчала. Он смотрел в пол, потом поднял глаза, встретил мой взгляд и добавил быстро:
— Но я знаю способ! Если брюки на полу расстелить ровно, складочка в складочку, сверху мокрую марлю положить и сесть, то эффект тот же, что с утюгом. Проверено.
Я представила эту картину. Потом посмотрела на свои порванные чулки, на его испуганное лицо, на кастрюлю, которая снова забулькала, и кивнула.
— Давайте.
Он снял брюки. Остался в семейных трусах и рубашке, тонконогий, бледный, с торчащими ключицами. Заметался по квартире, нашел марлю — чистый кусок, даже не использованный. Расстелил брюки на полу в комнате, прямо перед тахтой, расправил, сложил стрелку к стрелке. Намочил марлю, отжал, положил сверху.
— Садитесь, — сказал он и сам сел первым.
Я села рядом. Мы сидели на его брюках, на полу, в пустой комнате, молчали и смотрели в стену. Где-то на кухне продолжало что-то клокотать, но он, видимо, не слышал.
— А борщ? — спросила я через минуту. — Не перекипит?
— Выключил, — ответил он. — Я сразу выключил, как вы вошли.
Мы снова замолчали. Сидели, ждали эффекта. Я чувствовала тепло его тела рядом, слышала дыхание и думала о том, как странно все сложилось. Два месяца переписки, стихи про бетон, фото с верблюдом — и вот мы вдвоем сидим на его штанах и молчим.
— А что на кухне рычит? — спросила я. Звук не прекращался, низкий, ровный, будто мотор работал.
Он прислушался.
— Это за стенкой, — ответил он. — Соседи. У них что-то гудит постоянно, я привык.
Снова тишина. Я поерзала, брюки подо мной нагрелись, марля стала отдавать влагой.
— Я к вам ехала на метро, — сказала я. — Потом на автобусе. Потом шла пешком. Таксисты ехать сюда отказываются.
— Я знаю, — вздохнул он. — Мне говорили. Но квартира от работы близко. Вернее, работа рядом была, когда я ее получал. А потом завод закрыли, и работа кончилась. Но квартира осталась.
— Вы убрали бы свои вещи из ванной, — сказала я. — А я бы душ приняла. У меня ноги по нижнее белье в грязи, спина мокрая, чулки рваные. Деревья у вас на тротуарах буйно цветут, а фонарей нет.
Он вскочил. Брюки подо мной дернулись.
— Да-да, конечно! — засуетился он. — Сейчас, я мигом, там пара носков, я уберу...
Он убежал в ванную, я слышала, как он гремит там, открывает шкафчик, что-то перекладывает. Потом вернулся, запыхавшийся, красный.
— Можно, — выдохнул он. — Полотенце... там одно только, но чистое, я его вчера купил, специально к вашему приезду.
— Одно? — переспросила я.
— Одно, — подтвердил он виновато. — Больше не успел. С премии собирался купить комплект, но премию задержали...
Я встала. Брюки остались лежать на полу, мокрое пятно от марли расплылось по ткани.
— Сидите дальше, — сказала я. — Я быстро.
В ванной было тесно. На веревке, натянутой над ванной, висели две пары носков, семейные трусы и рубашка. Все мокрое, отжатое, сушится. Полотенце висело на крючке — одно, махровое, действительно новое, с магазинным запахом. Я закрыла дверь, включила воду и долго стояла под теплыми струями, смывая с себя дорогу, грязь, усталость и дурацкую ситуацию.
Когда вышла, завернутая в то самое полотенце, он стоял в коридоре с кастрюлей в руках. Большой эмалированной кастрюлей, полной борща. Он держал ее перед собой, как поднос, и смотрел на меня.
Смотрел долго. Лицо его менялось, глаза становились все круглее, рот приоткрылся. Кастрюля в руках дрогнула.
— Осторожно, — начала я, но не успела.
Кастрюля накренилась. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Он попытался ее удержать, перехватил, но поздно — горячий борщ хлынул через край, заливая пиджак, рубашку, брюки, в которых он остался, и дальше, на пол, на его тапки, мне под ноги. Капуста шлепалась на линолеум с противным чавкающим звуком, картошка раскатывалась по углам, пар поднимался до потолка.
Он закричал. Не громко, скорее взвизгнул, и выронил кастрюлю. Она грохнулась, борщ разлетелся брызгами, я отскочила, прижимая к себе полотенце, а он схватился за живот, за бедра, за все, куда попал кипяток.
— Вызывайте скорую! — заорал он. — Я умираю! Я сейчас умру!
Я смотрела на него и не знала, смеяться или плакать. Он прыгал по коридору, хватаясь то за живот, то за бедра, и орал так, будто на него вылили не борщ, а серную кислоту. Пар шел от него, от мокрой рубашки, от брюк, которые мгновенно пропитались горячим. Капуста прилипала к ногам, картошка хрустела под тапками.
— Вызывайте скорую! — закричал он снова и схватился за стену. — Я умираю, у меня кожа слезает!
Я метнулась в комнату, где на столе лежал мой телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала номер. Трубку взяли сразу.
— Скорая, слушаю.
— Здравствуйте, — выпалила я. — У нас мужчина себя борщом окатил. Горячим. Помогите.
— Окатил? — голос в трубке был спокойный, даже слишком. — Голову? Лицо?
— Нет, не голову, — я пыталась вспомнить, куда именно лилось. — Ниже. Еще ниже. Там все...
— Понятно, — перебили меня. — Адрес?
Я продиктовала. В трубке повисла тишина, слышны были только щелчки клавиш.
— Мы к вам не доедем, — сказали наконец. — У нас нет машин, которые по такой дороге проедут. Можете выйти на Заводскую улицу? Это ближайшее место, куда мы гарантированно доберемся.
— Вы что? — закричала я. — Мужик ошпаренный! Как он пойдет? У него там все облезет!
— Снимите с него брюки, — спокойно ответили мне. — Приложите чистое полотенце к местам ожогов. И идите на Заводскую. Мы вышлем бригаду, они вас встретят.
Я бросила трубку и выбежала в коридор. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Лицо у него было белое, губы дрожали.
— Слышал? — спросила я.
— Отдавайте полотенце, — сказал он тихо.
Я замерла. Полотенце было на мне. Единственное полотенце во всей квартире, в которое я завернулась после душа. Если я отдам его, останусь голой.
— А еще одно полотенце есть? — спросила я с надеждой.
— Нет, — он покачал головой. — С премии собирался купить. Премию задержали.
Я смотрела на него, он на меня. Где-то на кухне еще капал со стен борщ. В коридоре пахло капустой и свеклой.
— Ладно, — сказала я и сняла полотенце.
Он отвел глаза, пока я заворачивала его ему на бедра, прижимала к тем местам, куда попало больше всего. Он вздрагивал и шипел, но молчал. А я стояла перед ним голая и думала, что это самый странный день в моей жизни.
— Вы чего упали? — спросила я, когда закончила.
— В этой квартире женщина без полотенца последний раз была лет тридцать назад, — ответил он, не поднимая глаз. — Моя мать. Когда мы только сюда въехали.
Я вздохнула и пошла в комнату. Штора висела на окне — плотная, коричневая, длинная, до самого пола. Я сняла ее, стряхнула пыль и завернулась. Получилось не очень, край волочился по полу, но лучше, чем ничего.
— Вставайте, — сказала я, вернувшись. — Идем.
Он попытался встать, застонал, схватился за стену.
— Не могу, — прошептал он. — Больно.
— Сможете, — я взяла его под свободную руку, ту, которой он не держал полотенце. — Давайте. Надо.
Мы вышли на лестницу. Я в шторке, босиком, с мокрыми после душа волосами. Он в пиджаке, который был надет на голое тело, и в моем полотенце вместо штанов. Сзади хлопнула дверь, замки щелкнули автоматически.
— Ключи? — спросила я.
— В пиджаке, — выдохнул он. — Всегда там лежат.
Мы начали спускаться. Шестой этаж, пятый, четвертый. На каждой площадке он останавливался, переводил дух, морщился от боли. Я молчала и думала только о том, чтобы не наступить на стекло или окурок.
— Потому и не женился, — сказал он вдруг, когда мы вышли из подъезда. — Все беды от женщин.
— Я вам борщ на голову вылила? — спросила я. — Сами виноваты. Надо было смотреть, куда идете.
— Смотрел, — вздохнул он. — Засмотрелся.
Мы пошли по дороге. Та самая дорога, по которой я шла сюда с навигатором, теперь казалась еще длиннее. Ветки хлестали по голым ногам, я чувствовала, как они царапают кожу, но останавливаться было нельзя.
— А вы борщ посолили? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.
— Нет, — ответил он. — Не успел. Вы позвонили в дверь, а я еще не посолил. Так и остался несоленый.
— Жалко, — сказала я.
— Жалко, — согласился он. И вдруг всхлипнул.
Я посмотрела на него. Он шел, прихрамывая, держась за полотенце, и плакал. Молча, без звука, просто слезы текли по щекам и падали на пиджак.
— Больно там? — спросила я тихо.
— А то, — ответил он. — Но не поэтому.
— А почему?
Он остановился, посмотрел на меня. Глаза красные, мокрые, в свете единственного фонаря, который горел где-то вдалеке.
— Один я, — сказал он. — Всю жизнь один. Обнять некому. Устал. Истощен отсутствием всего. Женской ласки, заботы, даже простого разговора. Работа, дом, работа. И вот вы приехали, такая красивая, нарядная, я так ждал, так готовился, борщ сварил, костюм купил... и все равно не удержал. Все испортил.
Он отвернулся и пошел дальше. А я стояла и смотрела ему в спину. Худые лопатки под пиджаком, полотенце на поясе, босые пятки в пыли.
Меня как прорвало.
— Ты ж писал, — закричала я ему в спину, — что крупный инженер, в достатке! Юмор в переписке допускал! Фото прислал — на верблюде с саблей, мужественное такое! А дома — одно полотенце! На улицу выйти не в чем! Дом в таком месте, что туда волки не заходят!
Он остановился, но не обернулся.
— Деньги не главное, — сказал он тихо. — Любовь — вот это да. А я на нее из-за вас... борщ...
— Я в салон сходила! — кричала я дальше. — Ногти покрасила! И там и там! Вы знаете, сколько сейчас стрижка стоит? Минус чулки, минус юбка, минус каблук! И я бы поняла, если б от страсти! Тут ничего не жалко! Всему свой срок и свое место! А вы на это место кипящий борщ вылили! Я это как должна воспринимать? До такой степени не понравилась?
Он резко повернулся.
— Не в этом дело! — крикнул он. — Совсем не в этом! Понравилась! Очень! Я потому и засмотрелся! Потому и кастрюлю уронил! От неожиданности, что такое чудо ко мне в гости пришло! А теперь вот...
Он махнул рукой и снова пошел.
Я догнала его, взяла под локоть, и мы двинулись дальше молча.
До Заводской оставалось еще полкилометра, когда нас остановили. Трое парней, молодых, в спортивных костюмах, стояли прямо на дороге и курили. Из рук в руки перебрасывали зажигалку.
— О, смотрите, — сказал один, когда мы поравнялись. — Цирк приехал.
Он в пиджаке и полотенце, я в шторе. Зрелище еще то.
— Девушка, плащ не продаете? — спросил второй и заржал.
— Не продаю, — ответила я спокойно. — Это штора.
Они переглянулись. Третий, самый молодой, смотрел на нас и молчал.
— А чё у вас случилось? — спросил первый уже без смеха. — Помочь?
— Скорая ждет на Заводской, — ответила я. — Мужик ошпаренный. Дойти надо.
— Дядь, ты как? — обратился парень к нему.
Он только головой покачал.
— Садись, — сказал парень и показал на лавку у остановки, которая была рядом. — Посиди, мы ща.
Они исчезли в темноте, а через пять минут вернулись с машиной. Старые «Жигули», дребезжащие, с выбитой фарой.
— Садитесь, — открыл дверцу тот, что был постарше. — Довезут. Мы тут рядом живем, пацаны согласные.
Мы забрались на заднее сиденье. Я в шторке, он в полотенце. Водитель, тот самый молодой, который молчал, глянул в зеркало заднего вида и покачал головой.
— Бывает, — сказал он. — У меня дядька тоже как-то чайником облился. Две недели в больнице лежал.
На Заводской нас уже ждали. Машина скорой стояла с включенными огнями, двое врачей курили рядом.
— Ваши? — спросил один, когда мы вылезли.
— Наши, — ответила я.
Пока они усаживали его в машину, обрабатывали, заматывали, я стояла рядом и куталась в штору. Мимо проезжали редкие машины, водители оборачивались.
— Вас тоже посмотреть? — спросила женщина-врач, кивнув на мои ноги.
Я только сейчас заметила, что они все в царапинах от веток, грязные, в ссадинах. До самого пояса, потому что штора закрывала только верх.
— Посмотрите, — согласилась я.
В машине меня усадили на кушетку, протерли ноги какой-то жидкостью, пахнущей больницей, смазали йодом царапины. Было щекотно и противно, но я терпела. Он сидел напротив, замотанный в бинты, бледный, и смотрел на меня.
— Вы тут посидите, — сказала врач. — Мы его в приемный покой отвезем, оформление там, а вы ждите.
Я кивнула.
Через час дверь открылась, вошла та же женщина.
— Идите, — сказала она. — Зовет.
Я встала, поправила штору и пошла за ней.
Я шла за врачой по длинному больничному коридору. Штора волочилась по полу, цеплялась за линолеум, но я придерживала ее рукой у пояса, чтобы не размотаться совсем. Где-то капала вода, пахло лекарствами и хлоркой. Встречные медсестры провожали меня взглядами, но молчали — видимо, здесь видали и не такое.
Врач остановилась у двери в конце коридора.
— Заходите, — сказала она. — Только вы это... поаккуратнее. Он странный какой-то.
Я толкнула дверь и вошла.
Палата оказалась маленькой, на две койки, но вторая была пуста. Он сидел на кровати, спиной к окну, и смотрел на дверь. Ждал.
Бинты были везде. По пояс, на бедрах, даже на одной руке до локтя. Белые, плотные, они обматывали его худое тело так туго, что он казался запечатанным. Как конфета в фантике, только вместо фантика — марля. И из всего этого бинтового кокона торчала голова на тонкой шее и ноги — босые, бледные, с синими прожилками вен.
— Кипарис, — сказала я вслух.
— Что? — не понял он.
— Стройный как кипарис, — пояснила я. — В бинтах своих. Так и хочется открыть и съесть.
Он улыбнулся. Слабо, неуверенно, но улыбнулся.
— Садитесь, — показал он на соседнюю койку. — Спасибо, что пришли.
— Куда ж я денусь, — я села, запахнула штору поплотнее. — Вам как? Сильно больно?
— Терпимо, — ответил он. — Сказали, ожог второй степени. Неделю полежу, потом выпишут. Место...
Он запнулся, покраснел даже сквозь бледность.
— Места, которые не бинтуют, не пострадали. Там, куда полотенце приложили. Вы правильно сделали.
Я кивнула. Мы помолчали. За окном темнело, в палате зажегся тусклый свет — лампочка под потолком, прикрытая плафоном.
— Вы простите меня, — сказал он вдруг. — За всё. Особенно за неоправдавшиеся надежды.
— За какие надежды?
— Ну... — он отвел глаза. — Вы ехали, готовились, наряжались. Думали, наверное, встретите нормального мужчину. А встретили... это.
Он показал на себя, на бинты, на больничную обстановку.
— А я уже и не знаю, что думать, — честно сказала я. — День сегодня такой, что голова кругом.
— Ключи, — вспомнил он и полез здоровой рукой в тумбочку. — Вы же сапоги свои хотели забрать. И вещи. Вот, держите.
Он протянул мне связку — три ключа на простом кольце.
— Потом под половик положите, — сказал он. — Я позвоню, скажу когда. Или соседям оставьте, они хорошие, передадут. Прощайте.
Последнее слово он произнес так, будто ставил точку. Окончательную, жирную, после которой ничего уже не будет.
Я взяла ключи, сжала в кулаке. Встала.
— Поправляйтесь, — сказала я.
— Постараюсь, — ответил он.
Я вышла в коридор, прошла мимо медсестер, мимо пустого поста, вышла на улицу. Ночь уже накрыла город, фонари горели тускло, где-то лаяла собака. Я стояла на крыльце больницы, в чужой шторе, босиком, с ключами в руке, и не знала, куда идти.
До его дома я добиралась почти до утра. Сначала на попутке — какой-то мужик на старой «Ниве» остановился, довез до остановки. Потом на автобусе, который ходил раз в час. Потом опять пешком, по той же дороге, где утром шла на каблуках.
Рассвет только начинался, когда я дошла до его подъезда. Подъезд пах все так же — ипподромом, корвалолом и конюшней. Лифт все так же не работал. Шестой этаж я прошла уже без счета, просто шла и смотрела под ноги, чтобы не наступить на что-нибудь острое.
Дверь открылась сразу. В квартире было тихо, только капало с кухни. Я зашла и остановилась.
Борщ на полу засох. Красные разводы, капуста, прилипшая к линолеуму, картошка, похожая на камешки. В коридоре валялись его брюки, те самые, на которых мы сидели, — мокрое пятно от марли так и осталось. В ванной все так же висели носки и трусы на веревке.
И вдруг на меня навалилось. Такая тоска, такая усталость, что я села прямо на пол в коридоре, уронила голову на колени и замерла. Сидела долго, пока не затекла спина. Потом встала, сняла штору, бросила ее в угол и пошла искать, во что одеться.
В шкафу нашла старый халат, вытертый на локтях, но чистый. Надела. Потом нашла ведро, тряпку, какое-то средство для мытья пола под раковиной. И начала убирать.
Я мыла пол в коридоре, на кухне, смывала засохший борщ, оттирала капусту, собирала картошку. Потом нашла нитки с иголкой в ящике стола — видимо, пуговицы пришивал — и зашила юбку. Ту самую, что выстрелила по шву в ванной. Аккуратно, мелкими стежками, как учила бабушка.
Потом пошла на кухню. Кастрюля с остатками борща стояла на пленте. Я вылила все, вымыла кастрюлю, поставила сушиться. Открыла холодильник. Там было пусто: масло, кефир с истекшим сроком, пара яиц и засохший сыр.
Я оделась — в свою юбку, свою блузку, чулок не было, пришлось идти так, на босу ногу. Нашла его тапки, сунула ноги и пошла в магазин. Магазин нашелся не сразу — пришлось спросить у соседки, которая выходила с собакой. Она посмотрела на меня странно, но показала.
Вернулась с пакетом: курица, морковка, лук, зелень. Поставила варить бульон. Пока варилось, домыла ванную, протерла пыль в комнате, сложила бумаги на столе ровной стопкой.
Бульон получился прозрачный, золотистый, с морковкой и зеленью. Я нашла банку — стеклянную, с закручивающейся крышкой, — налила доверху, закрыла. Завернула в пакет.
И тут поняла, что стою посреди его кухни, в его халате поверх своей одежды, с банкой бульона в руках, и смотреть на часы.
Начало восьмого утра.
Я сняла халат, повесила обратно в шкаф. Обулась в свои туфли — шпильки, на одной каблук сбит. Взяла банку. Вышла из квартиры, положила ключи под половик, как он просил.
И пошла на остановку. Снова автобус, снова метро, снова дорога. Но теперь я знала, куда еду. В больницу.
Я шла по тому же больничному коридору, но уже при свете дня. Медсестры смотрели на меня, но уже не так удивленно — видимо, привыкли за ночь. Я толкнула дверь палаты.
Он сидел так же, на кровати, и смотрел в окно. Повернулся на скрип.
— Вы? — удивился он.
— Я, — ответила я и поставила банку на тумбочку. — Бульон. Куриный. Съедите — поправляться быстрее будете.
Он смотрел на банку, потом на меня, потом опять на банку. Глаза у него стали мокрые.
— Зачем? — спросил он тихо.
— Не знаю, — честно ответила я. — Сапоги свои забрать хотела. А потом как-то... само пошло.
Он взял банку в руки, повертел, поставил обратно.
— Спасибо, — сказал он. И добавил тише: — Останьтесь. Посидите еще.
Я села на соседнюю койку. Мы молчали. За окном светило солнце, в коридоре гремели каталкой, где-то разговаривали медсестры. А мы сидели и молчали, и это молчание было совсем другим, чем то, на его брюках вчера вечером.
— Я зайду завтра, — сказала я, когда встала. — Бульон в холодильник больничный поставите, там есть?
— Найду, — ответил он. — Приходите. Обязательно приходите.
Я вышла. И уже в дверях обернулась:
— А ключи я под половик положила.
— Хорошо, — кивнул он. — Я знаю.
Прошел год. Я снова шла по той же дороге, но теперь не боялась, что навигатор сдохнет, — я знала каждый поворот, каждую яму, каждую ветку, которая норовит хлестнуть по ногам. Туфли надела удобные, на низком каблуке. В сумке несла пакет с продуктами.
Дом стоял там же, во глубине сибирских руд. Ничего не изменилось: те же тополя, тот же запах ипподрома в подъезде, тот же неработающий лифт. Шестой этаж я уже не считала, просто шла и думала о своем.
Дверь открыл он. В домашних трениках и футболке, лохматый, с остатками пены для бритья на щеке.
— Ты чего так долго? — спросил он. — Я уже волноваться начал.
— Автобус долго шел, — ответила я, снимая обувь.
В прихожей теперь висели две вешалки, полные одежды. Моя куртка, его пальто, зонт в подставке у двери. Полотенца в ванной висели теперь шесть штук, пушистых, разных цветов. Я сама их купила, когда он лежал в больнице.
— Как работа? — спросила я, проходя на кухню.
— Нормально, — он пошел за мной. — Тот проект утвердили, завтра сдавать.
— Успеешь?
— Угу.
Я поставила пакет на стол, начала раскладывать продукты. Он стоял рядом, смотрел, как я двигаюсь по его — уже нашей — кухне, и улыбался чему-то своему.
Второй год живем. Нормальный мужчина, ответственный. Только недоласканный. Очень недоласканный. Когда я прихожу с работы, он встречает в прихожей и смотрит так, будто я с Луны вернулась. Когда ложимся спать, прижимается во сне и не отпускает до утра. Боится, что исчезну, что это все сон, что однажды утром проснусь и уйду.
Работы с ним еще много. Очень много.
Вчера, например, нашла в шкафу старые тубусы. Он хранит их с института, хотя чертежи те уже никому не нужны. Спросила, зачем. Пожал плечами, сказал: «А вдруг пригодятся». Пришлось объяснять, что не пригодятся, что можно выбросить. Два часа уговаривала. Выбросили вместе, держались за руки, когда несли к мусорным бакам. Он вздыхал, оглядывался, но шел.
Сегодня суббота. Я решила сварить суп. Открыла холодильник, достала курицу, овощи. Он сел на табуретку и смотрел, как я чищу морковку.
— Слушай, — сказал он вдруг. — А помнишь тот борщ?
Я замерла. Потом медленно повернулась.
— Ты про тот самый? Которым себя окатил?
— Про него, — он улыбнулся. — Я иногда думаю: если б не он, может, ничего бы и не было.
— То есть ты предлагаешь его поблагодарить? — спросила я.
— Ну... в каком-то смысле да. Он нас познакомил. По-настоящему познакомил.
Я посмотрела на него. Сидит на табуретке, худой, лохматый, в трениках с пузырями на коленях. Глаза добрые, уставшие от вечной недоласканности. И так мне стало тепло, так спокойно, что я подошла и обняла его прямо так, с морковкой в руке.
— С ума сошел, — сказала я в его макушку. — Борщ благодарить.
— А что? — он обнял меня в ответ, уткнулся носом в живот. — Нормальный борщ был. Жалко, несоленый.
— Несчастливый был борщ, — поправила я. — На свою голову сварил.
— На свою, — согласился он. — Зато на твою потом счастье упало.
Я засмеялась. Высвободилась, вернулась к кастрюле.
— Ладно, сиди. Сейчас суп сварю. Соленый.
Он не ушел. Сидел и смотрел. Потом спросил:
— А помнишь, как мы на моих брюках сидели? Ждали, когда разгладятся?
— Помню. У тебя тогда утюга не было.
— Теперь есть, — он кивнул в сторону комнаты, где на полке стоял новый утюг. Я сама купила, в первую же неделю после его выписки.
— Пользуешься?
— Иногда, — признался он. — Но чаще думаю: может, по старинке? Марля, пол, вдвоем?
Я обернулась. Он смотрел хитро, как мальчишка.
— Не дождешься, — сказала я. — Теперь у меня на такие фокусы времени нет. Мне суп варить, полы мыть, за тобой следить.
— Следи, — он встал, подошел сзади, обнял за плечи. — Я не против.
Вечером, когда стемнело, мы сидели в комнате на той самой тахте. Я читала, он чертил за столом, склонившись над кульманом. В углу стояли новые тубусы — с проектами, которые он наконец-то начал делать. Не бумажными, а настоящими. Которые строят.
Я смотрела на него и думала. Вспоминала тот день: укладка, навигатор, лифт, три замка, борщ на полу, скорая, больница. Вспоминала, как стояла голая в коридоре, отдавая ему единственное полотенце. Как шла ночью в шторе по полю, как мыла его полы на рассвете.
Сейчас он сидел за столом в трениках и майке, шевелил губами, считал что-то. На батарее сохли носки — его вечная привычка, с которой я так и не смогла справиться. В ванной висели полотенца, шесть штук. На кухне остывал суп.
— Знаешь, — сказала я. — Я тут подумала.
Он повернулся.
— О чем?
— О счастье.
— И что?
— Счастье — это не когда идеально гладко, — сказала я. — Счастье — это когда есть кого отскребать от борща и кому носить бульон в больницу. И когда этот кто-то ждет тебя дома и сохнет носки на батарее, как бы ты его ни отучала.
Он улыбнулся, отложил карандаш, подошел и сел рядом. Обнял, прижал к себе.
— Работы у нас с тобой еще много, — сказала я в его плечо.
— Знаю, — ответил он. — Но я не против.
— И я не против, — прошептала я.
За окном шумели тополя. Где-то в подъезде хлопнула дверь. Лифт все так же не работал, и соседка с шестого этажа ругалась на кого-то на лестнице. Пахло супом и чуть-чуть ипподромом из подъезда.
Я закрыла глаза. И подумала, что если бы мне год назад кто-то сказал, что вот так я буду сидеть вечером в этой квартире, я бы рассмеялась. А сейчас сижу и понимаю: это и есть оно. То самое.
Недоласканный архитектор, шесть полотенец, суп на плите и никакого утюга в помине, потому что брюки мы теперь гладим только по старинке. Когда есть настроение. И когда никто не видит.
Второй год живем. Работы еще много, очень много. Но я справлюсь.
— Пойдем спать, — сказал он.
— Пойдем, — ответила я. И добавила, вставая: — Ты носки с батареи убери.
— Завтра, — пообещал он.
Я знала, что не уберет. Но это было уже неважно.